Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 86)
Принял он меня приветливо, только не догадался покормить, а сам я, конечно, не сказал, что шел двое суток впроголодь. От него я пошел в деревню Мундор, в которой раньше жил. Зашел к мужику, с которым мы чаще ругались и дружнее жили. Звали его Егорко Евсин, был он бедняк. Он сразу же велел бабе собрать ужинать — с дороги ведь, говорит, человек-то, поесть хочет.
Поел, и стало повеселей. Рассказал им свое положение. Правда, было неловко: ведь они знали меня как строителя завода, как видного по сельсовету партийца и материально обеспеченного, а тут вдруг такая метаморфоза. Но что поделаешь. На другой день я обратился в колхоз за лошадью. Дали и даже без ямщика: зачем, говорят, зря человеку ездить, ты и раньше один ездил, мы знаем, что ты зря лошадь не погонишь. Но передо мной стоял еще вопрос: а как на дорогу туда и обратно с хлебом? Я знал, что Ольга едва ли что раздобудет в Березове. Зашел опять к одному знакомому мужику, он во время строительства был у меня сторожем-кладовщиком. Так и так, говорю, Василий Антропович, выручай. Не успел я договорить, как баба его, Санька, пошла в подполье и тащит штук семь «мяконьких» (по-нюксенски пирогов или по-никольски калабанов), фунта по два каждый. Наклали мне котомку, ну, значит, живем.
А если бы не это, пришлось бы голодом туда и обратно ехать. Ольга в Березове достать ничего не смогла, и они до меня почти ничего не ели. Когда я принес в избу котомку и показал хлеб, они от радости чуть не плакали, да и я вместе с ними.
Так мы добрались до Леденгска и до Мундора. На квартиру пока остановились у Василия Антроповича, в одной с ними избе, свободной избы во всей деревне не было. С поступлением на завод я решил подождать. Дело в том, что паек давали очень маленький — 10 кило муки в месяц и только на работающего, на членов семьи не давали ничего, а Ольга по состоянию здоровья работать еще не могла. Заработок рабочего был 40–60 рублей в месяц, а купить муку свободно, вернее, из-под полы можно было по 60–70 рублей пуд. Таким образом существовать втроем на заработок одного было невозможно. Работали на заводе все местные, на домашнем хлебе, и работали не из-за заработка, а чтобы не угнали на лесозаготовки.
Я стал предлагать знакомым мужикам свои услуги как портной. Сначала они подумали, что я шучу: как же так, был директором и вдруг портной. Но все же, наконец, один заказчик нашелся. «Вот у меня, — говорит, — надо бы перешить парню мой старый пиджак, да ведь поди тебе не захочется старье-то шить?» Какое там не захочется, я рад, что работа нашлась!
Кроме пиджака я сшил у них еще две шапки. Пока я у него шил, у них же ели Ольга и Толька, поэтому я платы за работу с него не взял. Потом с его легкой руки стали и другие приглашать шить.
Но вот позвал парень из той же деревни Мишка Назарихин. Шить ему нужно было хороший костюм, трико было куплено по 33 рубля за метр, а я не был уверен в себе. Хороших костюмов делать мне еще не приходилось, я охотнее стал бы шить кошули. Но выбирать было не из чего, надо было браться за эту работу, от нее теперь зависело мое портновское будущее: хорошо сошью — будут давать работу, а испорчу — быстро разнесется по деревням, что шить я не умею.
Со страхом и трепетом я резал у него трико, руки тряслись, как в лихорадке. К тому же заказчик, как назло, все время висел надо мной, это еще больше усиливало мое волнение. Но костюм вышел на славу, парень остался доволен. И народ заговорил, что «Юров шьет по-городскому», меня стали приглашать и в другие деревни. Зарабатывал я в среднем в день фунтов 5 муки или 15–20 фунтов картошки. Сам я питался там, где шил, поэтому заработка моего домочадцам хватало, чтобы каждый день чем-нибудь набить желудок.
Даже ухитрился купить избенку. После таких скитаний, какие выпали на нашу долю, иметь свой угол стало нашей заветной мечтой. Но и здесь приобрести избенку нам удалось только благодаря стечению обстоятельств. Жил в этой избенке машинист льнозавода с женой. Вселился он в нее без согласия хозяина, тогда такое было возможно. Весной он решил уехать в свою деревню, она была в трех километрах, там была усадьба, можно было выращивать овощи. Так вот мы с ним и договорились, что он из избушки, а я — в избушку. Конечно, я имел в виду платить хозяину квартирную плату, но знал, что хозяин, некто Олеша Панкратин, по доброму согласию меня в избушку не пустит: они не любили меня за прошлое.
Тогда их старший сын, кандидат партии, был председателем колхоза, но любил попьянствовать, и я его часто и крепко критиковал за это на собраниях. Они так тогда боялись этого, что если по какому-нибудь случаю затевали домашнюю семейную пирушку, то забирали все угощенья, водку, пиво и закуску и шли пировать к кому-нибудь из соседей в другой конец деревни, чтобы я, живший рядом с ними, не знал об их пирушке. Вполне понятно, что они не хотели и теперь иметь такого неудобного соседа.
Но я все же упомянутым путем вселился. Тогда хозяева, чтобы избавиться от нас, решили продать избенку на слом. Как-то утром мы еще спим и слышим, что кто то колотит в стены, а потом идет в избу незнакомый молодой мужик. Позвольте, говорит, слазить в подполье, я эту избу покупаю, так надо посмотреть. Я спросил, за сколько? За 125 рублей, говорит. Вижу, цена невысока, равна примерно двум пудам муки, ее могли бы постепенно выплатить и мы. Пока он лазил в подполье, я послал Ольгу к хозяевам спросить, не продадут ли они избушку нам, и велел ей давать 150 рублей, хотя у нас не было и рубля.
Нам отказали, но с того мужика стали рядить нашу цену. У него в наличии оказалось тоже только 20 рублей, он дал этот задаток и ушел. Хозяева с этими деньгами тут же в сельсовет — надо было какие-то платежи внести, а мужик вскоре вернулся, стал от покупки отказываться и требовать деньги обратно. Вот тогда хозяева пришли сами к нам и предложили купить избу, прося сейчас дать только 20 рублей. Я написал записку и послал Ольгу к директору, но его не оказалось, записку прочитал бухгалтер, который был, между прочим, тестем младшего сына хозяина избушки. Он тут же, не говоря ни слова, подал Ольге два червонца, не подозревая, что деньги-то нужны его же родне.
Так мы и стали хозяевами этой избушки и почувствовали себя в ней уютнее: теперь уж нас не могли из нее выгнать. Оставалась забота, как рассчитаться с хозяевами. С тем мужиком они договаривались рассчитаться полностью в двухнедельный срок. Нам за такое время денег взять было негде, но ведь с нами и уговора не было. Когда хозяева узнали, что мы беспокоимся об уплате, то против ожиданий сказали, что беспокоиться не нужно, вот будет шитье, так заработаете.
Так и вышло, заработали, еще с них пришлось дополучить. И вообще с той поры стали дружными соседями.
Но вот настало лето. Портновской работы, особенно с началом сенокоса, не стало. Не было и никакой другой работы, которой можно было бы прокормиться. Мы опять стали видеть хлеб не каждый день. Предлагали мы свои услуги колхозу, но председатель Путилов, успевший невзлюбить меня за то, что я написал в газету о его пьянстве, предложил нам, если хотим, работать за поденную плату по 1 рублю 50 копеек в день. А на эти деньги можно было купить полкило хлеба, да и то еще где его найти. Поэтому я занимался тем, что ходил в лес драть лыко, плел из них корзинки, лапти, ступни[489] и на них выменивали «мяконькие». Если в какой день нам удавалось поесть хлеба досыта, мы были счастливы. Но это случалось не часто.
Весной нам удалось собрать пуда три картошки. Мы вскопали участок лужка, посадили ее и теперь с нетерпением ждали урожая.
Желания наши были более чем скромны: только бы во все времена года иметь работу, обеспечивающую нас куском хлеба. Правда, иногда мечтали о покупке козы, хотелось иметь хоть немного молока. Но это было для нас утопией, мы не могли бы даже держать кошку: ей ведь нужно молоко или хотя бы мясной суп.
С наступлением зимы работа появилась, но всю зиму она была с большими перебоями, поэтому сделать какие-нибудь запасы на предстоящее лето не было возможности. Пришлось, несмотря на наличие своего угла, подумывать об эвакуации из Леденгска. Опять надо было решать все тот же вопрос: куда ехать?
Освещаться в долгие зимние вечера пришлось лучиной, керосина в кооперативе не было всю зиму. Потолок в избе был низко, поэтому дым лучины ел глаза. Но это бы еще ничего. Нас больше беспокоили потребности желудка. Если керосин кой-как можно было заменить лучиной, то хлеб опилками нельзя.
Наблюдения. Отъезд из Леденгска
Когда мы вернулись в Леденгский сельсовет, там проходила решительная чистка колхозов от воров и вредящих колхозному делу элементов. Не было такого колхоза, из которого не было бы арестовано и отправлено хотя бы несколько человек, а были такие, из которых было взято до двух десятков. Водили арестованных партиями человек по 50 и больше. Доходило до курьезов. Сегодня, например, эти мужики сопровождают арестованных как конвоиры, а завтра, глядишь, их самих таким же образом ведут под конвоем. И обычно то, что им такое путешествие предстоит, было известно и тогда, когда они были конвоирами. Или так делалось: соберут арестованных в сельсовете человек 20–30 и из них же нескольким человекам дадут винтовки и поручат караулить остальных. Такое большое количество арестовываемых и проводы их домочадцами с причитаниями производило удручающее впечатление. Остающиеся колхозники охали и горевали: и нам, говорят, этого не миновать, теперь вот останется мало рабочих рук, не управимся с летними работами, тогда и нас арестуют и поведут. Это пророчество без конца повторял один мундоровский колхозник Таширев Игната. Он часто ходил к Василию Антроповичу, у которого я тогда жил, и они о чем-то все шептались. А оказалось, что они, да еще с ними бригадир Таширев Иван — тот самый, которого я в бытность его председателем критиковал за пьянку — вместе воровали колхозное зерно. Василий Антропович был кладовщиком, а Игнат — выборным от колхозников контролером при передаче хлеба с гумна на склад во время обмолота. От каждого овина они не заносили на приход склада то, что считали возможным украсть.