Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 50)

Главной работой волисполкома тогда было распределение полученной на волость цифры продразверстки по деревням, а также привлечение населения на лесозаготовки (вернее, на дровозаготовки, потому что лес тогда почти не заготовлялся) в порядке трудповинности[329].

Кой в чем мы иногда пытались проявить и собственную инициативу. На одном из первых волостных съездов, как громко именовались тогда собрания представителей от деревень, я поставил вопрос о том, чтобы всех кулаков нашей волости, примазавшихся в городе «незаменимыми работниками» (один из них был даже в составе губернской РКИ[330] и состоял в РКП[331]), выслали в распоряжение волости, где мы имели ввиду их, конечно, не вешать, а заставить наряду со всеми пилить в лесу дрова. Но нам из ГубРКИ ответили, что все перечисленные нами товарищи (теперь они все давно уж не товарищи, а лишенцы[332]) находятся на таких работах, что не могут быть заменены. Мы не знали, куда дальше апеллировать, на этом и остановились с горькой досадой, что наши кровные враги, душившие нас до революции, примазались к советской власти. Большинство крестьян так и рассуждало: мол, к власти пристроились буржуи, так теперь и мстят нам всеми доступными способами.

Один из этих наших крупных торговцев, упомянутый выше член ГубРКИ, Казаков Павел Александрович[333] приехал к нам однажды для организации секции РКИ при волисполкоме. Когда он сходил с парохода, я привелся на берегу. Зная меня по дореволюционному времени как «политикана» и то, что теперь я председатель волисполкома, он сразу подошел ко мне и, корча из себя джентельмена, подал руку.

Одет он был шикарно. В то время большинство даже губернских работников ходило в шинелях, фуфайках, простых хлопчатобумажных пиджаках — кто происходил из людей, не имевших до революции накоплений, а на этом было пальто летнее на шелковой подкладке, новая пиджачная пара, брюки в стрелочку.

Припоминая, очевидно, мою приверженность к чтению, он спросил: «Ну, как, что вы, Иван Яковлевич, теперь почитываете?» И с придыханием и ужимками продолжал: «А я последнее время начал читать Карла Маркса. Какая глубина мысли! Вы не читали его?» — «Нет». — «Советую почитать. Он очень много может дать». Так продолжалась наша беседа, пока мы шли до дома его родителей, который был на пути к волисполкому. Тут он свернул домой, а я с тяжелыми думами пошел в исполком. Черт возьми, думал я, неужели нельзя там, в Устюге найти людей из рабочих или из трудового крестьянства взамен таких трепачей?

И я мог объяснить себе это только тем, что, по-видимому, их таких понабилось во все учреждения уезда и губернии очень много, и они друг друга поддерживают.

Мотивируя тем, что в председатели секции РКИ нужен человек опытный, хорошо грамотный, он протянул на эту должность бывшего торговца и старшину Березина Фёдора Васильевича, а в члены двух хотя и грамотных, но сговорчивых мужиков, дал им указания и уехал. Что я, не искушенный в этих делах, мог сделать против работника губернского масштаба, притом партийного! Приходилось лишь прятать свои глаза от пытливых, недоумевающих взглядов мужиков.

Несмотря на то, что, как мне самому казалось, я работаю вслепую, все же, по отзывам населения, при мне в волисполкоме завелся кой-какой порядок. Учтя «голос народа», я старался сделать так, чтобы приходившие к нам крестьяне не отсылались от стола к столу, а без канители получали нужные им справки. Если раньше сотрудники редко бывали на своих местах, то я повел с этим решительную борьбу. Поставив однажды об этом вопрос на пленуме волисполкома, я добился решения, чтобы никому впредь на занятия[334] не опаздывать, и тем более не допускать невыходов.

Подобные решения были и у моих предшественников, но они, как видно, оставались только на бумаге. Я решил приучить решения выполнять и случай к этому представился на другой же день: не явился мой заместитель Шабалин Александр Иванович из Устья Городищенского.

Я и вообще-то считал, что он не на месте, потому что он ходил в церковь и исполнял там обязанности псаломщика. Парень был еще молодой, но размазня какая-то. Думая, что он опоздал, я подождал часов до одиннадцати, потом послал за ним курьера (была и такая должность). Тот нашел его на гумне, за молотьбой. Он и не думал идти в волисполком, но, получив мою записку, последовал за курьером.

Когда он явился с виноватым видом ко мне, я взял его в работу, да так, что у парня слезы потекли из глаз. Но, несмотря на его слезы, я тут же созвал заседание пленума (тогда это скоро и просто делалось), и мы его освободили от занимаемой должности. А по освобождении его, как военнообязанного, взяли в армию. Ему это было очень кстати для проветривания головы от церковной дури.

Партийцев в составе волисполкома не было. Да и во всей волости их было всего трое. Они нигде не служили, жили дома, в своих хозяйствах, никакой общественной работы не вели, по крайней мере, я о такой их работе ничего не слыхал. Да и сами они были люди ничем не приметные, грамотный из них был один, а двое других могли только расписаться.

Двое из них были с Березова. Поэтому когда однажды, кажется, к Богородской[335], мужики этой деревни заварили пиво, расположившись, по обыкновению, с чанами и котлами прямо на берегу речки, один из партийцев, Седякин Емельян (он-то и был грамотен), пришел в волисполком и принес написанное на целом листе предложение волисполкому от имени ячейки запретить пивоварение.

— А что, пиво уже начали варить? — спросил я.

— Да, — говорит, — начали.

— Так, значит, по-твоему, надо идти и опрокинуть у них чаны?

— А то как же, конечно.

— Но у меня нет оружия и нет в моем распоряжении вооруженной силы, а ведь мужики нас, пожалуй, встретят с оглоблями?

— Да, — говорит, — они так и говорили, что если придут опрокидывать чаны, то без бою не дадим, посмотрим, чья возьмет.

— Так как же, — говорю, — вы вот своей ячейкой пойдете со мной туда?

— Нет, — говорит, — не пойдем.

— Ну, а один и я не пойду.

А потом я изложил ему свой взгляд на борьбу с пьянством. Надо, мол, вести разъяснительную работу, чтобы мужики поняли, какой от этого вред, почему этого не следует делать, а, главное, самим служить примером. А то ведь, говорю, вот оба твои товарища тут подписались, а между тем сами они — всем известные пьяницы. Как же мужики не осатанеют, если им будут запрещать пить такие люди, которые сами дуют почем зря! Вот в другой раз давай займемся этим делом пораньше, пока не начали варить пиво, попытаемся убедить. А теперь, если мы и выльем, все равно испорченного хлеба уж не вернешь. Парень с моими доводами согласился и бумажку взял обратно.

А вскоре они все трое автоматически выбыли из партии, и ячейки в волости не стало.

О коммунистах население судило по разным приезжим уполномоченным. Они, приезжая в волисполком, иногда спрашивали меня, почему я не вступаю в партию. Я отвечал им по-разному, но чаще всего объяснял это тем, что, мол, если я, будучи беспартийным, буду выступать перед окружающими меня мужиками за партию и за власть, то они больше мне поверят, и я таким образом смогу больше принести пользы. Я действительно считал это соображение правильным, исходя из того, как мужики смотрели тогда на коммунистов. Не с уважением часто смотрели. Судить о партии и о советской власти в широком масштабе они не могли из-за отсутствия достаточной информации и поэтому судили по тем партийцам и представителям власти, каких видели сами, а эти, каких они видели, часто своими действиями, своим поведением дискредитировали и партию, и власть.

К примеру, продагент с продармейцами[336] обнаруживают у Седякина Василия Кононовича (дер. Березово) пиво, отбирают его и… выпивают сами. Или продагент едет на мельницу Дурнева (в Богоявленье), чтобы закрыть ее (не помню, по какому поводу), накладывает на замок печать, а сын мельника Алёша при нем же ломает печать, отпирает мельницу и начинает работать, а потом ведет продагента к себе в избу, и тот уезжает от него в стельку пьяным. Таких фактов было тогда не перечесть. Такое поведение разных приезжих уполномоченных отталкивало и меня. Мне хотелось видеть их такими, чтобы на них можно было показывать как на хороший пример.

Новый порядок и для меня пришел не таким, каким я его представлял и ожидал. Я думал, что когда трудящиеся возьмут власть, им, поскольку их подавляющее большинство, не нужны будут меры устрашения, которые применялись властью эксплуататорского меньшинства, не нужны будут казни. А между тем из города доходили слухи, что там каждую ночь по постановлению Губчека[337] уводят людей на «Гору»[338], на расстрел. Особенно жаль мне было, когда рассказывали о расстрелах дезертиров-красноармейцев[339]. Я думал: вот человек, который из-за непреодолимого ужаса перед смертью пытался, чтобы сохранить жизнь, уклониться от войны, а вместо этого попал на верную и более ужасную смерть. Но, с другой стороны, я думал и так: а могла ли советская власть удержаться и вести войну без таких крутых мер? И приходил к выводу, что не могла бы. Тогда враги советской власти, несомненно, с большей активностью повели бы борьбу против нее, тогда в Красной армии расшаталась бы дисциплина, потому что людей, которые шли бы в бой на смерть сознательно, добровольно, все же меньшинство. А для борьбы с многочисленными врагами нужна многочисленная армия, поэтому меньшинству сознательных, смелых бойцов необходимо любыми способами вести за собой массу, заставлять ее идти в бой.