Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 49)

К вечеру наш свадебный кортеж благополучно прибыл домой. По пути заехали в волисполком, зарегистрировали брак, а после этого, тоже по пути, с небольшим заездом, завернули в церковь освятить его. Дома опять попили кипяточку, поели и на отдых.

Вот так мы справили свадьбу в 1919 году. Потом тетка Матрёна — мать тысяцкого, сестра моего отца — очень ворчала на мать за то, что тысяцкому не подарили, как полагалось по обычаю, плат[326].

Я, говорит, вон какую витушку испекла да поедала (тоже по обычаю). Я советовал матери испечь еще большую витушку и отнести ее тетке, но мать не решилась на такую демонстрацию.

Я думал, что брат, женившись, будет меньше отлынивать от работы, начнет думать об укреплении хозяйства. Но я ошибся. Теперь он готов был день и ночь не отходить от своей молодой жены. Я, бывало, утром собираюсь в лес ехать, а он сидит, шепчется с женой. Та хоть прядет, а он так, без всякого дела. Вернусь из леса — он в том же положении или на полатях лежит.

А если в который день и поедет со мной, так целый день рвет и мечет, все ему неладно, и лошадь без дела порывает и бьет — словом, лучше бы не ездил. Но при таком положении и у меня пропадала охота работать, тоже делал гораздо меньше, чем мог бы. Я видел, что так мы свое хозяйство доведем до разорения. Надо было поправлять дом, менять прогнившую крышу. Люди-то новые пятистенки заворачивали, а мы с ним за всю зиму привезли пять бревен для теса, которые весной кой-как распилили и починили крышу. Не лучше пошло дело и в летней работе: он с женой шел только на ту работу, где было полегче.

Я смотрел-смотрел, да и решил положить этому конец. Однажды в воскресный день, когда вся семья была дома, я выступил с «программной речью»: «Вот такое дело, брат. Я вижу, тебе работать на меня не хочется. У меня, видишь ли, двое детей и старший-то еще мал работать, в школу, вишь, только начал ходить, а вы с женой вдвоем, нет у вас никого, вот и выходит, что тебе приходится моих ребят кормить. Кроме того я вижу, что тебе мои распоряжения по хозяйству не нравятся. Поэтому я считаю, что для нас с тобой лучше будет поделиться: тогда каждый будет работать только на свою семью и наживать, как сумеет».

Брат избычился и молчал, но по выражению лица его я видел, что это его озадачило, он просто трусил, боясь, что не сумеет вести хозяйство самостоятельно. Но я, не дожидаясь его ответа, перешел к практическим предложениям, как нам более справедливо, без обиды и ссоры, поделиться. Нас, мол, теперь 8 человек. Мать, как мне известно, пойдет с тобой, а сестра, надо полагать, пойдет вместе с матерью. Конечно, я не хочу этим сказать, что они мне не нужны, я был бы очень рад, если бы они пошли со мной, уж по одному тому, что это хозяйственно для меня выгодно: мать была бы очень полезна дома, по хозяйству и с детьми, а Матрёшка везде пригодна, на любую работу.

Но тут Матрёшка неожиданно заявила: «С Сенькой не пойду, будет, он меня и то поматюкал». Мать тяготела к Сеньке, хотя на словах-то говорила: «Мне бы все равно, я и с Ванькой пошла бы, для меня дети-то все равны, так ведь эти еще молодые, одним им ничего еще не свершить, а Ванька и без меня не пропадет». Но Матрёшка упорно стояла на своем: пусть, говорит, мама идет с Сенькой, а я и одна, да пойду с Ванькой. Мать же, жалея Сеньку, Матрёшку жалела еще больше и врозь с нею ни в коем случае не пошла бы. Получилось бы ко мне 6 человек, а Семен вдвоем. Тогда ему и земли, и покоса причиталось бы только на двух едоков, а при таком количестве покоса нельзя было держать лошадь, не прокормить. Словом, при таком дележе ему невозможно было бы вести хозяйство.

Брат начал упрашивать Матрёшку, обещая ей переменить свой характер, никогда не ругаться и даже пообещал на работу ее не посылать. А я сказал: «Вот я так не обещаю менять свой характер, каким был, таким и буду. Кто думает идти со мной, пусть это учтет. И на работу посылать буду, так как без работы, пожалуй, и есть нечего будет». Сколько брат ни уговаривал сестру, она осталась непреклонной, поэтому и матери волей-неволей пришлось следовать за ней.

Тут Сенька и голову повесил, даже заревел в голос. Я уговариваю его: «Что ж реветь-то, ничего страшного нет. А чтобы тебе можно было вести хозяйство, я согласен поделить землю так: тебе — на три едока при двух человеках, а мне — на пять при шести. А там, когда у тебя поднакопится семья, и когда в деревне будет передел земли, тогда ты получишь согласно наличия живых душ».

Но я видел, что мать удручена тем, что ей приходится идти не с Сёнюшкой. Мне не хотелось иметь в составе своей семьи человека, завлеченного поневоле, поэтому я решил повернуть дело иначе: раздел пока отложить, ну, хотя бы до осени, когда закончим уборку с полей (а это дело было перед сенокосом).

Когда я сказал, что согласен пока не делиться при условии, что брат с женой будут немного лучше относиться к работе, все сразу повеселели. Брат пообещал исправиться, но я уже хорошо знал цену его обещаниям: с неделю он держался, как на вожжах, а потом опять пошло по-старому.

Осенью, когда закончили уборку, я подобрал такое время, когда Матрёшка ушла далеко, за деревню Ряжку, за клюквой и там ночевала, и без нее вновь поставил вопрос о дележе, предоставив матери решать за себя и за Матрёшку, с кем идти. Конечно, я наперед знал решение матери, как знал и то, что Матрёшка, вернувшись, заревет, но обстоятельства вынуждали меня поступить так жестоко с нею.

Итак, получалось, что все делить можно пополам, это очень упрощало дележ. Я предложил брату делить по жребию, приравнивая избу к избе, полосу к полосе, дерюгу к дерюге и т. д. Писали названия на двух бумажках, потом я эти бумажки свертывал и клал на стол, предоставляя брату брать любую из них, и что на ней было написано, то и отходило к нему. Таким образом, все, что покрупнее, мы поделили очень гладко, но вот около лукошек у нас вышло похоже, как у Некрасова со старым хомутом.

У нас был уговор, чтобы бабы без нас не делили никакого пустяка, мы решили все поделить сами. Но вот жена моя заметила, что мать какое-то лукошечко прибрала без дележа, и сказала об этом мне. Я заметил им, что на таком пустяке не стоило бы нарушать уговор. Мать начала что-то доказывать, но я ее доказательств не признавал. Тут брат вдруг как сдурел, закричал с ревом: «Удавлюсь, зарежусь!», — а сам зачем-то повис руками на открытой двери. Я посоветовал ему взять себя в руки и не смешить людей из-за пустяка. Ну, а кроме этого случая все шло гладко. Бывает ведь зачастую при дележах и дерутся, а мы все же выдержали, не подрались. Но нервы были напряжены до отказа: никоторому обыгранным быть не хотелось.

Не знаю, стянули ли что-нибудь от дележа они, а мы с женой, оправдывая себя тем, что мы воротили всю работу, стянули мешок ржи пуда на четыре. Не помню теперь, который из нас был соблазнителем, но я не сваливаю по примеру Адама на нее свою вину.

Председатель волисполкома

Итак, мы разделились. Жили теперь в разных избах, хотя и в одном доме. Жене моей малый ребенок очень мешал в работе. Теперь я не пойму, как она ухитрялась и по хозяйству управляться, и за ребенком досмотреть. Федя ей помогать не мог, потому что ходил в школу, и няни в это время не было.

Вскоре после этого стало известно, что мой год мобилизуется[327]. И как раз в это же время меня стали упрашивать члены волисполкома, чтобы я пошел к ним в председатели. Зная, что если я уйду в армию, то моя семья и хозяйство погибнут, я согласился стать председателем волисполкома, и меня кооптировали[328].

Вначале я не знал, как приступить к делу, потому что не от кого было чему-либо поучиться. Предшественник мой просто сбежал, ушел домой и не показывался в исполком. Да от него поучиться было и нечему, парень он был малограмотный, неразвитый. Таковы же были и члены волисполкома, все умели только подписать готовую бумажку, а бумажки писали так называемые технические работники — мальчишки лет по 14–15. Правда, секретарем исполкома был старичок, бывший волостной писарь, но, как я потом убедился, и он не лучше разбирался в новых порядках, он мог только по форме, по-казенному нацарапать бумагу.

От предшественника мне осталась большая стопа не только не исполненных, но и не читаных бумаг. Как за них взяться, что с ними делать, я не знал. Пошел я к человеку, который был председателем до моего предшественника, он тоже был из самой Нюксеницы, попросил его придти в волисполком и кое-что мне показать. Он пришел и, перекладывая бумаги, говорил: «Твое дело — писать резолюции. Вот на этой, к примеру, „К сведению“, а на этой „К исполнению“».

Но я чувствовал, что не в этом состоит дело и остался неудовлетворенным.

Между тем волисполком был в то время довольно громоздким учреждением, состоял из нескольких отделов: земельного, социального обеспечения, труда, записей гражданского состояния и пр. В каждом отделе сидел член волисполкома и ничего в делах его не смыслил, при каждом члене был «технический работник». Я же как председатель непосредственно ведал административно-общим отделом и был ответственным за все остальные. Это я постиг позднее, читая поступающие бумаги, да и некоторые приезжавшие из Устюга товарищи кое-что поразъяснили. А иные так и моего меньше знали, хотя приезжали иногда с губернскими мандатами.