Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 48)

Об учете труда, о нормах выработки, о трудоднях[322] и вообще о введении какой-либо повседневной проверки работы и оплаты по труду тогда нигде не писалось. Поэтому организация труда мыслилась по образцу семьи, семьи большой, состоящей из людей отменно добросовестных. Увы, не все люди были такими. Поэтому возникавшие тогда в помещичьих имениях (в других местах, у нас помещиков не было) коммуны большей частью скоро приходили в тупик и распадались.

В конце 1919 года у нас родился второй мальчик. Я долго думал, крестить или не крестить его. Если не окрестить, да ребенок окажется хворым или помрет, то на этом раздуют черт знает что. Да и почина такого еще не было сделано никем, даже из служащих. И может быть, эти обряды — крещенье, венчанье — еще долго будут держаться, тогда моего сына его сверстники по наущению старших будут дразнить, и он будет расти одиноким, затравленным? Решил крестить. Моей репутации безбожника это повредить не могло: население хорошо знало, что я с 1905 года в этом отношении держался твердо, и мотивы крещения оно поймет правильно.

Когда я вез к себе попа, сидя с ним в санях, я ему напомнил его разговор с моей матерью во время похорон брата. Он замялся, начал отнекиваться, уверять, что он этого не говорил. Я постарался привести ему доказательства, что неверующие ничуть не кровожаднее верующих и что религия не укрепляет нравственность, привел ему примеры святых — разбойников и блудниц. И, наконец, я ему заявил, что везу его не потому, что у меня есть проблеск веры в загробную жизнь, а потому, что они, попы, хорошо поработали над оглуплением людей, среди которых приходится жить и пока считаться с этой глупостью как явлением, имеющим слишком массовый характер.

Имя мальчику я дал Леонид. Оно мне почему-то особенно нравилось, я хотел назвать так еще Федю, да не удалось с попом договориться.

Итак, появилась новая радость и вместе приятная обязанность. Мне опять пришлось давать жене и матери указания по уходу за ребенком. Ванночки для мытья его я тогда, конечно, иметь не мог, пришлось опять сделать корытце. Когда я был дома, то купал его обычно сам, это доставляло мне большое удовольствие. Ребенок рос сравнительно здоровым.

Семён сразу же после смерти Акима стал предлагать его жене Марии выйти за него замуж. Она, очевидно, была не прочь, но ввиду необычности такой пары хотела получить согласие своих родителей. Сама она, однако, идти к ним с этим не осмеливалась, поэтому Семен направил с необычным сватовством мать. От меня все это делалось в строгом секрете, и я узнал об этом, когда уже заговорили посторонние, что матери отказали, указав ей на неуместность подобного брака. Улучив время, когда «невесты» не было дома, я завел об этом разговор.

«Что же вы, — говорю, — идете сватом в другую деревню, когда сватаемая вами невеста у нас же дома. Совершенно напрасный труд. Уж если так люба, так жили бы вы по правилам супружеской жизни, без лишнего шума. Только, брат, имей в виду, что могут прозвать снохачом. К тому же серьезной любви у тебя к ней, я знаю, нет, она тебе приглянулась как первая подвернувшаяся юбка. И, наконец, зная ее как человека, я вперед заявляю, что если ты с нею сойдешься, нам придется сразу же поделиться, так как хорошей жизни, без ссор, при ней у нас не будет».

То ли на брата подействовали мои слова, то ли она не пошла наперекор родителям, но брак их не состоялся. Вскоре она перебралась к родителям, а оттуда вышла замуж почти за мальчишку, племянника портного, у которого жила когда-то жена. Но и этот ее муж вскоре умер от туберкулеза. То ли она перенесла на него эту болезнь, то ли он получил ее на канцелярской работе. После смерти и этого мужа она начала путаться почти в открытую кой с кем из служащих и пить, кончила тоже смертью от туберкулеза.

После ухода ее к отцу мать стала подыскивать Семёну другую невесту, но куда ни совалась — все не клевало. Я узнал, что невесты отказываются потому, что упорно держится мнение, что и Семён болен туберкулезом. Виноват тут он, пожалуй, сам, потому что, будучи совершенно здоровым, прикидывался больным, чтобы уклоняться от работы.

А в деревне ведь это подмечают: раз человек не каждый день идет на работу или идет позже других — значит, видно, нездоров. А для жениха это тем более заметно. Но я-то знал, что парень здоров, как бык, разве что в скрытом периоде могла быть у него болезнь, но это можно предполагать о каждом.

Видя, что у них с матерью ничего со сватовством не получается, я решил в это дело вмешаться, так как видел, что брату позарез хочется жениться. Как-то говорю ему: «Знаешь, что, Сенька, я знаю тебе невесту. Девка неплохая и, пожалуй, наверняка высватаем». — «А где ты знаешь?» — «В Королевской, — отвечаю, — у Вани Коробицина. Когда я шил там, так часто ее видел, заходя к ним посидеть. Девка что надо, бойкая, как будто бы дело видит, ну, и собой, по-моему, недурна. Но это уж ты сам пойди, определи. Конечно, идти за 25 верст нарочно смотреть невесту как будто неудобно, тем более неудобно сказать им, что я пришел невесту засматривать. А ты пойди-ка туда насчет лык проведать, это будет предлог вполне правдоподобный, потому что наши сухонжане часто достают лыка с Уфтюги».

Ваня Коробицин приходился двоюродным братом матери, отцы их были братья, но друг у друга мы бывали редко. В деревне ведь родственники, живя на большом расстоянии друг от друга, видятся главным образом только по престольным праздникам, приезжая друг к другу в гости. А Ваня этот представлял собой редкое исключение: сам в гости не ездил и дома не справлял праздников и не принимал гостей. Вот почему кроме меня, побывавшего там в минувшую зиму, никто из наших не знал, что у него есть девушка-невеста.

В ближайший же день наш жених туда отправился и, вернувшись на другой день, заявил, что невеста понравилась, можно идти сватать. Сам он, конечно, и не намекнул невесте о цели своего прихода и даже, как потом мне рассказали, сидя с невестой целый вечер вдвоем, почти не поговорил с ней хотя бы о чем-нибудь. В отличие от меня и Акима он был крайне скуп на слова.

Пойти сватом он просил меня, боясь, что мать не сумеет уговорить. Идти надо было пешком: иметь для летнего времени какой-нибудь выездной экипаж у нас было не заведено, очень редко у кого имелся тарантас, да и дорога осенью туда была скверная.

Я пошел и высватал. Договорились мы сыграть свадьбу, не откладывая надолго и к тому же на очень облегченных условиях: пива не варить, самогонки не гнать (водки тогда не было), даров не дарить, а, следовательно, и гостей не собирать. Этому способствовало то время: приготовление спиртных пойл было запрещено[323], и это было на руку тем, кто не хотел убыточиться на справлении праздников. Это служило им оправданием перед общественным мнением хранителей традиций, но для любителей попировать этот запрет помехой не служил.

В намеченный день мы выпросили у одного соседа тарантас, запрягли в него пару своих лошадей и отправились вчетвером: жених, я с женой и за тысяцкого[324] сын крестного с Устья, дяди Степана Якунька, парень тоже в жениховских годах. По грязной дороге мы тащились едва не целый день, приехали в Королевскую уже под вечер. Захожу я в невестин дом, а у них полная изба щепы да стружек — отец невесты лавки надумал делать.

— Что ты, — говорю, — Иван Петрович, ведь сегодня у тебя праздник, свадьба, а ты работой занялся.

— А я думал, может, вы передумали, не приедете. Сусиди смеяться стали бы, кабы я приготовился, а вы бы не приехали. А щепы — это шчо, убрать недовго, сичас уберем. Ну-ко, ребята, тащите щепы на улицу! Да я вот, Иван Яколевич, — продолжал он, — не знаю, как, с чего и начинать, я нековда не делвав свадьбы-то.

— Ну, об этом не тужи, я научу. Как, витушек, пряжеников у вас напечено?

— Как жо, я напекла всево, — ответила мать невесты.

— Ну, вот и хорошо. Давайте согревайте самовар. Хоть чаю и сахару нет, но с самоваром как-то удобнее за столом сидеть. Созовите девиц и парней вашей деревни, пусть они по случаю такого события попляшут. Они и без угощения сумеют повеселиться, а заодно и нас повеселят.

Через час-полтора веселье было в разгаре, молодежи была полная изба, а мы сидели в уголке за самоваром, потягивали кипяток и закусывали свадебной стряпней, непринужденно беседуя.

Утром, пока наряжали невесту к венцу, брат ее Васька, довольно бойкий парень, расстарался вторым тарантасом, запряг лошадей, и мы двинулись в обратный путь уже в двух экипажах. У жениха ямщиком был я, у невесты Васька. С невестой ехали мать и крестная, или, по-нашему, божатка, а отец невесты побывал у нас уж позже, кажется, через полгода заехал по пути, проезжая куда-то.

Я оглянулся на свою жену и не узнал: на ней была древняя сибирочка[325] и худенький сарафан — что за метаморфоза? Но посмотрев на заднюю подводу, увидел кофту и парадный сарафан жены на невесте: у нее праздничной-то одежонки совсем не было. Я, конечно, был предупрежден об этом во время сватовства и, в свою очередь, предупредил жениха, посоветовав ему не придавать этому значения: мол, тряпки — дело наживное, жить будете, и тряпки будут. Матери это не понравилось — мол, соседки будут смеяться, но я уговорил и ее.