Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 43)

На мое счастье недели через две кайзера и в самом деле свергли. Пришел я как-то с работы, а он мне и сообщает: «Иван, унзер кайзер абгеданкт»[287], — «Черта с два, — говорю, — абгеданкт, прогнали».

После этого уж он жандармом не грозил, так как сначала Советы и у них играли значительную роль. Приверженцы старого порядка затихли или даже выдавали себя за преданных революции.

Даже в Брянсберге, этом маленьком провинциальном городишке, мне пришлось видеть, как буржуа с брюхом, как у стельной коровы, показывая свою «революционность», ходили по городу в рядах демонстрантов с красными бантами и пели вместе с другими революционные песни. Комичен был их вид.

Теперь уж я пугал иногда своего оппонента тем, что грозил сходить и пожаловаться на него в Совет рабочих и крестьянских депутатов. И это очень хорошо действовало. В первые недели революции для нас, пленных, создалось неопределенное положение. Многие собирались партиями и в открытую шли по тракту в сторону России, иногда с гармониками и песнями. Население, а особенно солдаты, относились к этому сочувственно и часто даже оказывали содействие. Но находились и такие «сторонники порядка», которые таких беглецов задерживали и водворяли в лагеря. Чаще всего это делали офицеры.

Мы тоже стали подумывать уходить. Удерживало нас только то соображение, что, может быть, мы уйдем пешком, а тут последует распоряжение властей отправить нас в организованном порядке. Тогда мы только зря наскитаемся: пробираясь пешком, придется ночевать кой-где, скрываться в лесу, а на дворе был уже декабрь.

С другой стороны мы опасались, как бы германская революция не повернула в другую сторону, и не наступил бы такой «твердый порядок», при котором нас могли бы задержать еще надолго.

Взвешивая все это, мы все же готовились к походу. Хозяевам мы об этом сказали, и они нам не препятствовали, даже наделили на дорогу сухарями, маслом, салом и другими продуктами. Наконец, в один из дней мы совсем решили трогаться. Но тут я внес такое предложение: давайте, мол, я пораньше выйду вперед, пойду в город, в комендатуру и разузнаю, нет ли все-таки надежды на отправку. Если узнаю, что нас скоро отправят, то к двум часам вернусь, и поход отменяется. Если же к этому времени не вернусь, то надевайте свои котомки и идите, а я в городе к вам пристану.

Так и порешили. Взвалив на плечи свою котомку по размеру как у уфтюгского рекрута[288], я отправился. Комендант, увидев меня в таком походном виде, спросил по-русски (он хорошо знал и русский язык, и меня): «Куда собрался, Юров?»

— Как куда, домой.

— Ну и дурак, если хочешь идти.

— Почему дурак, мне же хочется поскорее домой попасть.

— А вот если, говорит, пойдешь, то как раз нескоро попадешь, а если подождешь, то через три дня поедешь на поезде.

— А верно ли это? — сомневался я.

— Даю, — говорит, — честное слово.

— Ну, если так, — говорю, — то вот тебе от меня гостинцы. И достал ему из котомки кило три свинины и кило масла. Тогда в городе это было целое богатство. Он очень обрадовался моему подарку и бурно меня благодарил, заверяя, что через три дня мы непременно будем отправлены: фельдфебель уже уехал формировать состав.

С этим я поспешил обратно, оставив котомку на хранение в комендатуре. Но тут по дороге я понял, что заболел, по-видимому, испанкой[289]. Поэтому шел я медленно, часто садился отдохнуть. Все же поспел вовремя: ребята как раз, надев уже котомки, собирались двинуться в путь.

Когда я им сказал, что идти не нужно, что скоро нас увезут, мнения разделились. Некоторые не очень этому поверили. Да и к тому же всем хотелось поскорее чувствовать себя в пути к дому, ждать еще хотя бы три дня казалось нестерпимым. Большинство все же решило на эти три дня остаться и тогда уже, если комендант обманул, идти, а двое не стали ждать, ушли.

К ночи я свалился совсем, был бред. И на следующий день не мог поднять головы. А лежал я в комнате один, ребята ушли к своим хозяевам работать. Мои же хозяева, по-видимому, считали, что я либо уже ушел, либо не хочу выходить на работу. За весь день, уже к вечеру, мне принесла только кружку кофе батрачка хозяина, у которого мы жили.

На другой день я с одним из товарищей передал своим хозяевам, что если они не будут оказывать мне помощь, то я пожалуюсь Совету депутатов. Это немедленно возымело действие: хозяйская дочь тотчас притащила мне молока, хлеба и прочего и участливо расспрашивала, что со мной случилось, уверяя, что они не знали о моей болезни.

Через три дня из города передали по телефону, чтобы хозяева везли нас на станцию. А здоровье мое не улучшалось. Когда подали подводу, меня товарищи вывели под руки и помогли влезть на телегу.

Конвойный наш, пришедший нас проводить, уговаривал меня не ехать, а лечь в лазарет, но я отказался: пусть лучше умру в пути, но в Германии больше не останусь.

На станцию нас собрали со всего уезда, набрался целый эшелон. Погрузили нас опять же в «телячьи» вагоны. В пути мне оказывал помощь, приносил кипяточку и т. п. Иван Бойцов, уроженец Валдайского уезда Новгородской губернии. До этого я знал о нем только то, что он ловко таскал кур, снимал их с насеста без шума, а тут он оказался лучшим товарищем, ухаживал за мной, как хорошая сиделка, как будто это входило в его обязанности. Жаль только, что, по-видимому, от меня и он заразился: когда подъезжали к Минску, заболел и он. В Минске мы оба попали в санитарный поезд. В Москве его отправили в лазарет, а я, почувствовав себя лучше, ушел со всеми на передаточный пункт. Так с тех пор мы с ним и не виделись.

Часть 4. Искания

Возвращение из плена

Еще немцы нам твердили, что в России голод, и мы напрасно туда едем, что лучше было бы пока остаться в Германии. А когда мы добрались до Минска и поехали дальше, на станциях стали встречаться люди, едущие из России в Германию, Польшу и вообще заграницу. Это были, конечно, не рабочие и крестьяне[290]. Они тоже рассказывали нам всевозможные ужасы про Россию и говорили, что мы совершенно напрасно туда возвращаемся. Но мы не придавали никакого значения всем этим россказням.

В Минске мы впервые встретили красногвардейцев. Нам они очень понравились, несмотря на их пестрое обмундирование. Нас подкупала их бесшабашная удаль. Мы восхищались тем, как они разделывались с убирающимися восвояси немцами, бесцеремонно отбирая у них то, что те «нечаянно» прихватили из России.

Вот и Москва. Еще на вокзале мы услыхали, как одна сестра милосердия рассказывала, что в Москве уже несколько дней не выдают хлеба, а выдают только по стакану подсолнухов, и что люди мрут как мухи.

На приемном пункте, когда мы переночевали, нам с утра объявили, что будет выдан обед. Часов в 9 мы встали в очередь, а около часу получили на десять человек одно блюдо раздавленной картошки. Мне удалось из этого блюда только один раз зацепить ложкой. Хлеба не дали, поэтому приходилось верить, что его не дают и населению. Сознавать это было как-то тяжело, тяжело думать, что наша рабоче-крестьянская власть переживает такие затруднения.

Выдали нам тут кое-что из одежды. Я получил пару белья, папаху и валенки.

На другой день нас отправили на родину. Не помню, вел ли нас кто до вокзала или среди нас нашелся знающий дорогу на Ярославский вокзал. Шли мы довольно большой партией. Город мне показался опустелым: не было прежних роскошных витрин, кричащих вывесок и афиш, улицы не убирались, не было движения, вовсе отсутствовали автомобили и извозчики. Но приятно было видеть на улицах вместо «фараонов» (городовых) скромных милиционеров в обычной военной форме, ласкало слух слово «товарищ».

Правда, на приемном пункте мне не понравился тон, каким произносили, обращаясь к нам, это слово женщины из персонала пункта: этот тон больше подходил бы к словам «черти», «свиньи» и т. п. У меня мелькнула мысль, что, по-видимому, они не из наших, их не радуют революция и новая власть.

На вокзале мы отвоевывали себе места в поезде каждый своими силами и средствами. Товарные вагоны состава все были битком набиты людьми, как овин снопами, втиснуться было совершенно невозможно. Было в составе и несколько вагонов пассажирских. В один из них я было забрался, но сидевшие там люди в военной форме сказали мне, что сюда нельзя, вагон служебный. Я было взъерепенился — что, мол, за безобразие, и при новой власти опять какие-то привилегированные оказались — но все же мне пришлось выйти и искать себе место в товарном. Однако «местов» там не было, оставалось лезть на крышу.

Тут нам на выручку явились какие-то станционные власть имущие и начали освобождать вагоны: «Вылезайте, товарищи, освободите места для пленных!» Все же полностью освободить вагоны им не удалось. В вагоне, в который садился я, половина пассажиров осталась. Наши догружали вагон настолько плотно, что у задней стенки заревела благим матом стоявшая там женщина. Она кричала, что она беременная, и просила ее выпустить, но и это было невозможно сделать. Тогда стоявшие с нею рядом подняли ее над головами и так, передавая ее на руках друг другу, благополучно высадили ее на той же станции, где садилась.

Я попал к двери. Это было большой удачей: когда двери были закрыты, и в вагоне стало душно, я, припав к щели в дверях, наслаждался свежим воздухом. Впрочем, через несколько станций от Москвы в вагоне стало свободно, остались одни пленные, а все остальные — это были мешочники[291] — сошли.