Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 42)

Жилой дом и скотный двор были кирпичные. В доме пять комнат: каждая пара — муж и жена — у них в Германии спят в отдельной комнате. Когда сын их вернулся из России, то, смеясь, рассказывал, что у нас вся семья, будь в ней хоть три женатых брата, спит в одной избе и прямо на полу. Когда я однажды пошутил, почему он не привез себе из России жену, он ответил: у вас, говорит, девицы вшивые, они по праздникам тем и занимаются, что с ножом в руках бьют друг у друга вшей. К стыду моему, я не мог этого отрицать[283].

Чувство голода я, живя здесь, забыл очень скоро. В первые дни я руководствовался не аппетитом, а количеством съедаемой пищи, и нередко кончал есть, чувствуя еще волчий аппетит, который за время голода стал чертовски ненасытен. Но постепенно он стал приходить в норму, и примерно на втором месяце я стал чувствовать себя сытым, съедая не больше моих соседей по столу. От хлеба, не намазанного сливочным маслом, и от картошки, слабо помасленной, я стал воротить морду — вот до чего дошло!

Кстати о масле и других жирах. Если бы мне не пришлось так поголодать в плену, то я, наверное, до конца жизни не привык бы к маслу: раньше меня от одного запаха масла, сала или свиных щей тошнило, а теперь эти запахи стали даже приятными.

Однажды, когда я был еще на заводе, я как-то почувствовал себя от голода особенно худо, так ослабел, что, не держась за что-нибудь, не мог держаться на ногах. Это было, наверное, написано и на моем лице, так как один из немцев, работавших с нами, присмотревшись ко мне, подал мне свой завтрак — два сложенных вместе и намазанных салом ломтика хлеба, на вес граммов 100–150. Я хотел было сало удалить, но рассудил, что вместе с ним соскребу и часть хлеба, его останется совсем мало. Тогда, набравшись мужества и закрыв глаза, я начал жевать и глотать бутерброд. Пока ел — ничего, не стошнило, но потом я целый день отплевывался. Потом мне довелось съесть несколько бутербродов со сливочным маслом, эти пошли лучше, уже и плеваться не приходилось. Так я привык к маслу. И это вышло очень кстати, так как у Барча (фамилия моего хозяина) маслом кормили каждый день.

В сравнении с нами, русскими мужиками, немецкие хлеборобы жили толковее. Они не только лучше, более доходно, вели хозяйство, но лучше умели и потреблять. Образ жизни они вели такой, какой советовали врачи в книжках, которые мне доводилось читать. Они никогда не обжирались, как мы, до того, чтобы с трудом вылезть из-за стола, и не было у них больших перерывов между «вытями»[284], поэтому они не доводили себя до того, чтобы, сильно проголодавшись, набрасываться на еду по-волчьи. Время еды у них строго регламентировано, летом ели 5 раз в день, зимой — 4. Раз заведенного порядка они строго придерживались. Бывало, как ударит в полдень колокол на обед, так пусть будет хоть немного не закончена копна сена и пусть даже угрожает дождь — они немедленно бросают работу и идут обедать.

Хлеба они ели мало. Пожив у них, и я стал мало его есть, потому что в меню каждый день входили такие продукты, как масло, свинина, колбаса, сыр, ветчина, яйца. Удивительно ли после этого, что желудок не особенно претендует на хлеб, а на хлеб всухомятку и вовсе не предъявляет спроса.

Я думал, откуда же у них берется такое обилие этих продуктов, что они весь год не видят в них нужды? Земля, что ли, у них так хороша? Так нет, земля обыкновенная, супесь.

Дело оказалось не в земле, а в мастерах земли. Хозяин мой рассказывал, что когда он был маленьким, у них была трехполка, и хлеба тогда вырастало столько, что не каждый год его хватало и для прокормления семьи. Минеральных удобрений тогда не применяли, сеяли несортированным зерном — вот и весь секрет. А теперь он с этого же участка земли собирает хлеба столько, что больше половины вывозит на продажу в город, хотя и дома его расходуется больше, так как больше держат скота и разной живности: кур у них было штук 200, гусей на зиму пускали штук 20, свиней держали около 25.

Смотря на все это, я не мог не видеть, как бестолково хозяйствуем и живем мы, не умея вести правильный образ жизни, теряем преждевременно здоровье: то обжираемся, то голодаем, то болтаемся без дела, то надрываемся на работе едва не целыми сутками без перерыва.

Раз перед сенокосом мы с хозяйским сыном ездили за дровами километров за пять от дома. День был жаркий, но когда ехали обратно, слегка брызнуло дождичком. И как только мы приехали домой, он велел сестре принести мне сухую рубаху, а то, говорит, заболеть можешь от сырой-то рубашки. Чудак, если бы он знал, как я дома иногда работал целыми днями под проливным осенним дождем, промокший до последней нитки!

Жить и работать в деревне нам было еще и в том отношении хорошо, что мы не видели около себя конвоиров. На несколько деревень был лишь один конвойный, да и тот жил и работал дома, в своем хозяйстве. Поэтому мы видели его только, когда нам самим нужно было получить у него белье, обувь или одежду — он был для нас еще и каптенармусом.

По воскресениям мы были свободны от работы и собирались из нескольких соседних деревень в одно место, человек по 30 и больше. Многие приносили с собой денатурат, а некоторые и виноградное вино, добытое не слишком честным путем из подвалов хозяев. На закуску тащили кто кур, кто яйца, а иногда ловили рыбу: речонка тут протекала небольшая, но такая рыбная, что рыбу можно было брать чуть ли не голыми руками. Место, облюбованное нами для таких пикников, вместе с речкой принадлежало помещику, ловля рыбы была запрещена, и окружающие немцы-крестьяне соблюдали этот запрет свято. Но нам почему-то никто об этом не говорил, а письменные правила и объявления для нас не существовали, нам запрещение нужно было более реальное, в виде, например, приклада.

Сварив рыбу, кур и яйца, начинали пирушку. Я, конечно, ограничивался едой, спиртного не пил. Подвыпив, шли по русскому обычаю гурьбой по деревням, с гармоникой, песнями и пляской, чем приводили в удивление немцев: у них ведь не принято не только так ходить, но и вообще показываться в пьяном виде на людях.

Разгулявшиеся из наших закатывались иногда в пивную, где заказывали дюжинами пиво, загромождая все столы бутылками и наполняя помещение пьяным гамом. Немцы же обыкновенно заказывали по одной кружке или бутылке и, изредка потягивая пиво, читали газеты. Однажды в деревне Шайндамрово[285], когда наши громко зашумели в пивной, немцы-посетители потребовали у хозяина, чтобы он удалил русских, но хозяин отказался это сделать, откровенно заявив, что ему такие посетители выгодны. Тогда немцы ушли из пивной сами.

Ночевали мы не каждый у своего хозяина, а на несколько человек нам отводили у одного из хозяев общую квартиру. Мы жили всемером в двух комнатах. Дом этого хозяина был в полукилометре от моего. У них ведь у каждого свой отдельный участок — или в виде отруба, когда несколько хозяйств составляли небольшую деревню, или в виде хутора, когда дом был на самом участке. Деревня, в которой я жил, состояла из трех домов, называлась Кляйне Маулен[286].

Постельные принадлежности были необычны для нас: на каждого по две перины (у них принято не только спать на перине, но и укрываться вместо одеяла тоже периной), две подушки, две простыни и вниз, под перину, тюфяк. Дома же я кроме соломы ни на чем не спал, а укрываться часто приходилось балахоном или кошулей. А ведь я — тоже крестьянин, как и мой хозяин!

В окнах наших комнат были решетки из продольных прутьев — по-видимому, у хозяина тут был раньше склад. Хозяин этот был богаче моего, дом у него был двухэтажный, из 15 комнат.

С некоторых пор пленных на ночь уже не запирали, но мои товарищи сами попросили хозяина запирать нас: мол, то там, то тут происходят кражи и могут подумать на нас, так как все кражи приписывают русским, а если ты нас запрешь, то мы будем вне подозрений. Немец согласился и велел своей батрачке на ночь нас запирать. Алиби наше было обеспечено, а между тем трое из нас почти каждую ночь ходили «на добычу»: то сливок притащат, то фартук с пролетки срежут на сапоги. К тому же у нас и сапожник был: сделают сапоги, да немцам же и продадут. На подошвы таскали так называемые шорни — упряжь, заменяющая наш хомут, состоящая в основном из широкого, толстого ремня. Однажды украли у одного немца овцу и утащили ее русским, работавшим в 8 километрах у помещика, который кормил их плохо, хлеба давал ту норму, какую давали в городе. Наши часто таскали им разные продукты, воруя их у немцев. Выпускали мы этих добытчиков в окно, оно было растворное, а прутья решетки отгибали двумя специально приспособленными колышками. На день этот прибор прятали под мой тюфяк: товарищи считали, что меня менее всех могут заподозрить.

Революция в Германии. Домой!

Как-то мы с хозяйским сыном разговорились о войне. Он посетовал, что долго нет мира. Я ему и говорю: «Когда вы сделаете со своим кайзером то, что сделали русские с Николаем, вот тогда и мир будет». Это его так взбесило, что он, никогда раньше со мной не ругавшийся, тут разорался, как сумасшедший, и погрозил сообщить обо мне жандарму.

Угроза была не пустяковая, нам было известно, что многие русские уже поплатились за подобные советы немцам последовать примеру русских рабочих и крестьян. И с того дня хозяйский сын стал относиться ко мне совсем по-другому, недружелюбно.