Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 78)
Сколько же магистров и студентов находилось в середине XII века в Париже? Если руководствоваться данными уже известных нам источников, то очевидно, что здесь единовременно функционировало не менее дюжины школ, к которым надо добавить школу обители Сен-Виктор и расширенную соборную школу. Но с высокой долей вероятности можно полагать, что число школ было еще большим. Определить количество школяров в каждой из них невозможно. Рассказ о трех сотнях учеников, прибывших из Шартра вслед за Гильбертом Порретанским в Париж, выглядит сильным преувеличением. Но есть и другое свидетельство. Когда Бернард Клервоский приехал с проповедями в Париж и призвал студентов последовать в цистерцианские монастыри, на его призыв отозвалось двадцать парижских студентов. По оценке Жития святого Бернарда, то есть источника, никак не склонного преуменьшать его проповеднические успехи, «святой, посеявший в парижских школах слово жизни, не собрал никаких плодов». Если урожай в двадцать обращенных душ представлялся ничтожно малой величиной по сравнению с общей численностью парижских студентов, то последних, по-видимому, насчитывалось как минимум в десять раз больше, то есть не меньше двух сотен человек. Примерно такое же число можно взять в качестве минимальной величины, если мы будем исходить, что в каждой из известных нам школ обучалось в среднем не меньше пятнадцати человек. Как бы то ни было, не будет преувеличением сказать, что в середине XII века в Париже (главным образом на Левом берегу) единовременно пребывало несколько сотен студентов.
Несмотря на слезные жалобы школяров, среди которых был и Иоанн Солсберийский, деньги для своего пребывания в Париже они находили. Поэтому те, кто занимался обслуживанием школьного люда, в накладе не оставались: студенты платили домовладельцам, сдававшим им комнаты для жилья и для занятий, платили хозяевам таверн, прачкам, сапожникам, портным, гулящим девицам. Интеллектуалы покупали масло для светильников, воск для дощечек, перья, пергамен, чернила и, конечно же, книги. Книжная «индустрия», которой так славен Париж, формировалась здесь, на Левом берегу. Согласно более поздним данным налоговых описей, здесь группировались парижские пергаменщики. Вот как на рубеже XII и XIII веков едкий, но хорошо информированный критик парижских магистров, рисовал картину из жизни Левого берега: «Новый том торжественно читается в школах и предлагается за деньги на площади под шумное одобрение орды нотариев (переписчиков)». Постоянный спрос на новые рукописи, подогреваемый интеллектуалами Левого берега, способствовал превращению Парижа в крупнейший центр книжной торговли и книжного производства.
Итак, к нескольким сотням студентов и магистров следует добавить как минимум еще несколько сотен парижан, занятых их обслуживанием. Даже если взять минимальный семейный коэффициент — 3,5, мы получаем свыше тысячи жителей Левого берега, связанных с интеллектуальным трудом и его обслуживанием уже в середине XII века. В дальнейшем население здесь неуклонно росло и к концу века, несмотря на то, что на Левом берегу еще оставались незастроенные участки, число его обитателей могло быть сопоставимо с численностью среднего французского города.
Во второй половине XII века древние церкви в Париже были перестроены практически заново. С явным подражанием растущей громаде собора Нотр-Дам перестроена древняя церковь Сен-Жюли-ан-ле-Повр (святого Юлиана Бедняка). Когда возникла университетская корпорация и вплоть до самого конца XVI века, в этом здании происходили выборы ректора. Новый фасад появился у церкви Сен-Северен (святого Северина). На противоположной стороне улицы Сен-Жак заново была отстроена церковь Сен-Бенуа-ле-Бетурне (святого Бенедикта). Монастырь Сен-Матюрен, обитель ордена тринитариев, начал строительство такого большого здания, что в следующих веках оно могло вмещать многолюдную всеобщую ассамблею Парижского университета.
Все это служило косвенным, но безошибочным показателем начавшегося демографического и экономического подъема, затронувшего Левый берег. На Правом берегу он начался раньше и был куда более впечатлявшим, но там речь шла о формировании структур «нормального» средневекового города — крупного торгового и ремесленного центра, тогда как на противоположном берегу Сены ситуация была иной. Складывавшаяся здесь система обладала уникальными чертами: еще до образования Парижского университета интеллектуалы выступали здесь в роли главного градообразующего фактора. Собственно говоря, они и сегодня продолжают играть ту же роль для этой части Парижа.
Вот что писал Филипп Арвенгский, друг Иоанна Солсберийского из ордена премонстрантов: «Движимый любовью к знанию, ты достигаешь Парижа, и ты находишь столь вожделенный тобой Иерусалим — жилище Давида... и мудрого Соломона. Здесь собралось такое множество клириков, что они вскоре превзойдут числом многочисленное мирское население. Счастливый город, где священные книги читаются и их трудные таинства распутываются благодаря дарам святого Духа, где столько именитых профессоров, где имеется такая теологическая наука, что Париж можно назвать градом знания».
Начиная со второй половины XII века все чаще поэты и писатели обыгрывали игру слов «Parisius» — «Paradisius» (Рай). Париж представлялся подлинным раем для образованных клириков. Но если одни уподобляли Париж Иерусалиму, то другие находили в нем больше сходства с Вавилоном. Впрочем, иногда оба эти сравнения можно было найти в сочинениях одного и того же автора, просто использовались они в разных контекстах.
Бурление школьной жизни в Париже отнюдь не у всех вызывало энтузиазм. Постижение мудрости явно не сопровождалось здесь подвигами аскетизма и стремлением к моральному совершенству. Сами мотивы, которыми руководствовались обитатели парижских школ, казались сомнительными. Магистрами двигало мелочное соперничество, гордыня, жажда денег, суетное любопытство. Самый добродетельный человек, поддавшись обману вольной парижской жизни, мог впасть в порок или, еще хуже, в ересь. Кстати, даже вполне доброжелательный наблюдатель, Иоанн Солсберийский, поставил весьма серьезный диагноз нарождавшейся схоластике: когда она замкнута на себя, а не на постижение высшей мудрости, она обречена на бесплодие.
Епископы Парижские не могли не испытывать озабоченности тем, что происходит в самом центре их епархии. Этьен де Санлис для увещевания школяров пригласил своего друга и соратника Бернарда Клервоского посетить Париж на Пасху 1139 года и выступить перед студентами с проповедями. Будущий святой и ранее с неодобрением относился к умствованиям магистров, сейчас же увиденная картина его весьма опечалила: школьная жизнь неминуемо ведет к гибели — соблазны и разврат, суетное любопытство, амбиции ученых. «Бегите из этого Вавилона, бегите и спасайте ваши души! Летите в град спасения, где вы можете покаяться за ваше прошлое и жить в благодати в настоящем, ожидая с надеждой будущего. Ты найдешь куда больше в лесах, чем в книгах. Деревья и камни научат тебя лучше любого магистра». Как мы знаем, большинство парижских школяров не вняли призывам Бернарда.
Последовавшая затем атака Бернарда на Абеляра была в какой-то мере атакой на новый, утверждавшийся в Париже тип интеллектуала, который стремился опереться на свой разум в вопросах богословия. Бернарду Клервоскому удалось тогда, в Сансе, победить, склонив на свою сторону участников собора, вынесших решение еще до выступления Абеляра. Опустевшее место Абеляра в Париже занял епископ Гильберт Порретанский, логик, сочетавший владение этим искусством с изучением теологии. Следующий удар Бернард решил нанести именно по нему. Это, кстати, предвидел Абеляр. Покидая Сансский собор, он бросил Гильберту стих из Вергилия: «Меня дело касается, когда горит стена у соседа» (
Бернард Клервоский, находившийся в ту пору в апогее своей славы, обрушил на Гильберта шквал критики. Хотя у Гильберта было немало оппонентов из числа парижских магистров, как логиков, так и богословов, в 1148 году на Реймсском соборе осуждение Гильберта не состоялось — коллегия кардиналов была возмущена тем, что Бернард Клервоский и его сторонники пытаются подменить собой римскую курию. Да и впечатление от предшествовавшего Сансского собора, на котором был осужден Абеляр, осталось неприятным. Во всяком случае, хронист Оттон Фрайзингский писал о позиции Бернарда Клервоского с некоторым неодобрением: «А был вышеназванный аббат настолько сильно охвачен пылом христианской религии и настолько, неким образом, легковерен в силу всегдашней снисходительности, что, с одной стороны, испытывал отвращение к тем магистрам, которые, полагаясь всецело на мирские знания, были слишком привержены к доводам человеческого разума, а с другой — охотно прислушивался к тому, когда относительно этих магистров ему передавали что-либо несогласное с христианскою верою».
Бернарду Клервоскому не удалось повторить сансский сценарий. Гильберт Порретанский был епископом, лишить его, как Абеляра, права выступления было нельзя. Спорить же с профессиональным логиком, уснащавшим свою речь специальными терминами, Бернарду оказалось не под силу. Дебаты с Гильбертом закончились компромиссным решением. В какой-то мере это была первая серьезная победа новой модели интеллектуализма над монашескими идеалами.