Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 77)
Но Иоанн отличался большой ответственностью и поэтому не мог успокоиться, если ученики задавали ему вопросы, на которые он не мог дать однозначные ответы. Ему удалось завязать дружбу с нелюдимым магистром Адамом Парвипонтанусом — Адамом с Малого Моста, прозванного так по месту расположения своей школы. Адам неохотно делился знаниями с теми, кто не входил в число его учеников. Однако, несмотря на свою репутацию чудака, он обладал глубокой образованностью и, по некоторым данным, уже был знаком с произведениями Аристотеля, которые как раз в это время начали переводиться с арабского и греческого языков на латынь. «Новая логика», отличавшаяся от логики «Старой», известной Западу по переводам Боэция, станет чрезвычайно популярной в Париже в самом конце XII века. Адам мог познакомиться с ней раньше других, но не стал афишировать свои знания. Потом Иоанн занимался логикой в школе Гийома Суассонского и порекомендовал своему учителю обратиться за новыми знаниями к нелюдимому мудрецу с Малого Моста, а позже о Гийоме заговорили, как об ученом, совершившем переворот в логике.
Стесненность в средствах вновь побудили Иоанна взяться за преподавание — на сей раз где-то вне Парижа. Лишь к концу третьего года он смог вернуться в Париж, в школу знаменитого Гильберта Порретанского. Хотя в диалектике Гильберт отстаивал позиции, близкие к реализму, во многом он походил на Абеляра — и масштабом личности, и уровнем мастерства логика, и тем, что смело соединял диалектику и богословие. Обучение у Гильберта было недолгим — недоброжелатели готовили над ним процесс в Реймсе. Иоанн поступил к Роберту Пуллу, славному своим добродетельным образом жизни (похоже, что он был в этом отношении своеобразной «белой вороной» среди парижских магистров). Затем в школу Симона из Пуасси, который оказался «хорошим лектором, но плохим полемистом».
«Так, в занятиях различными науками промелькнули у меня почти двенадцать лет, — писал Иоанн и задавался вопросом, что же произошло за это время с его товарищами с холма святой Женевьевы, — я нашел их точно такими же и на том же самом месте, где они и были, когда я их оставил. Оказалось, что они ни на пядь не продвинулись вперед и не добавили ни одного даже самого малого довода к разъяснению прежних вопросов. Они... преуспели лишь в одном: разучились соблюдать меру и забыли о сдержанности. Таким образом я на опыте убедился в том, что и без того можно было предполагать: если диалектика облегчает изучение других наук, то, оставшись наедине с собой, она становится бессильной и бесплодной».
Иоанн писал свой трактат, будучи обеспокоен некоторыми тенденциями, которые наметились в образовании. Но для нас он бесценный свидетель нарождавшегося мира парижских интеллектуалов с их сложными взаимоотношениями. Иоанн выстраивал свою собственную образовательную стратегию, руководствуясь, вероятно, неписаными правилами — сначала освоить искусства тривиума, затем квадривиума, чтобы затем перейти к изучению высших наук, в частности, теологии. Но никакой программы или устава пока не существовало, он был волен выбирать себе учителей и возвращаться, чтобы повторить пройденное. Никакого свидетельства об окончании курса не выдавалось, неизвестно, требовалось ли специальное разрешение на открытие школы, во всяком случае, Иоанн об этом ничего не говорит. Грань между магистром и учеником тоже была зыбкой: вчерашний школяр мог начать преподавание, а затем вновь сесть на школьную скамью. В этом новом мире большое значение имела репутация, слава. От магистра требовалось не только обладать ученостью и быть хорошим лектором, но еще и виртуозно владеть умением побеждать на диспутах. Виртуозность достигалась, главным образом, за счет все более узкой специализации. По-настоящему энциклопедически образованные люди довольно редки. Специализация давала преимущества, но и вела к явным потерям. Идеалом для Иоанна был не Париж, а Шартрская школа, преподаватели которой соединяли широту кругозора с углубленным занятием науками. Но этот идеал был в прошлом, Шартрская школа клонилась к упадку.
На деле недостатки специализации компенсировались тем, что магистров в Париже много, и каждый должен был чем-то отличаться от остальных. Между ними существовала конкуренция, которая порой принимала уродливые формы, но все же приводила к тому, что в итоге в Париже можно было получить образование на любой вкус, в том числе весьма редкие знания. Иоанн перечислил в своем трактате дюжину школ, но не о всех мы точно знаем, что они находились в Париже. Однако у нас есть еще два источника, подтверждающие данные «Металогика».
В сороковые годы XII века в среде парижских школяров появилась анонимная аллегорическая поэма «Метаморфозы Голии» (или «Апокалипсис Голии»)[45]. Жанр аллегорической сатиры постепенно становился излюбленным творчеством парижских школяров и магистров: персонифицированные науки и искусства, научные школы отныне часто фигурировали в сатирических поэмах, повествовавших о баталиях магистров и их школ. Вот в этих поэмах и говорилось о борьбе «сект» меленцев с порретанами — последователей Роберта Мелёнского и Гильберта Порретанского. Но главным посылом поэмы был ответ на нападки монахов на мир магистров и студентов. Филология-любомудрие горько жалуется, что ее покинул ее паладин (имелся в виду Абеляр, родом из Палле). Вообще же смысл этих поэм в значительной степени от нас скрыт. Появление внутрикорпоративной сатиры, понятной посвященным, но закрытой, к сожалению, для позднейших исследователей, — показатель достаточно развитого самосознания социальной группы.
В поэме среди прочего назывались и имена тех, кто в то время держал школы. Таких магистров было тринадцать человек, среди которых встречались и парижане, упомянутые Иоанном Солсберийским: Гильберт Порретанский, Тьерри Шартрский, Роберт Мелёнский, Роберт Пулл, Петр Гелий, Адам Парвипонтанус. Упомянуты еще два магистра, известные нам из других источников, — знаток риторики Манериус и богослов Петр Ломбардский.
Есть и другое свидетельство о парижских школах. Гийом Тирский, прибывший в Париж из далекой Палестины, позже вспоминал о годах своего обучения — с 1145 по 1165 год. Он перечисляет школы десяти магистров, как уже знакомых нам по предыдущим источникам: Петра Гелия, Роберта Мелёнского, Роберта Пулла, Адама Парвипонтануса, Альберика с холма святой Женевьевы, Манериуса, Петра Ломбардского, так и трех новых преподавателей — выходцев из школы Петра Гелия: Ива Шартрского (не путать со знаменитым епископом, жившим в конце XI века), Бернарда Бретонца, а также Мориса де Сюлли, будущего епископа Парижского.
Притяжение и искушения левого берега
Еще до того, как Париж стал официальной столицей Французского королевства, он уже начал играть не вполне благовидную роль, свойственную крупным метрополиям — роль своеобразной воронки, в которую отовсюду стекались товары, деньги, людские ресурсы и таланты, обогащая столичный город, но обедняя провинцию. В интеллектуальной жизни эта тенденция проявилась уже весьма отчетливо. Опустели некогда славные епископские школы — в Лане, Реймсе, Шартре. Эрвард из Ипра рассказывал, как в 1141 году он сменил в Шартре в должности руководителя школы магистра Гильберта Порретанского, который отбыл в Париж. Когда новоиспеченный схоластик вошел в класс, он увидел лишь трех учеников, тогда как триста других уехали в Париж вслед за прежним магистром. Это, конечно, характерное для средневековой риторики преувеличение, но в целом оно передавало суть.
Париж — место, где можно было создать себе репутацию, найти друзей и покровителей, необходимых для будущей карьеры. В других городах были ученые, не уступавшие парижским магистрам, но они не могли предоставить главного — социальной среды, необходимой для эффективной интеллектуальной деятельности нового типа. Поэтому самые прозорливые бросали свои насиженные места и перебирались в Париж. Именно в эти годы укрепилась практика, позволявшая прелатам не оставаться в своих епархиях, но предаваться ученым диспутам в Париже и вместе с тем претендовать на то, чтобы церковные доходы продолжали поступать в их пользу. Когда-то сам факт того, что Абеляр покинул монастырь Сен-Жильдас-де-Рюи ради преподавания в Париже, казался Бернарду Клервоскому скандальным. Но прошло совсем немного лет, и тот же Бернард пишет епископу страстное письмо в защиту другого парижского преподавателя — Роберта Пула, который был архидиаконом Рочестерским. Поскольку он годами не появлялся в своем диоцезе, епископ Рочестерский пригрозил ему лишением доходов. Бернард Клервоский убедил епископа в том, что Роберт Пулл, изучая в Париже Священное Писание, приносит церкви величайшую пользу и поэтому имеет право на свою пребенду. Правда, перемена позиции у Бернарда Клервоского легко объяснялась тем, что за Робертом Пуллом, как мы помним, закрепилась репутация «прославленного и своим добродетельным образом жизни и своими знаниями». Однако и Гильберта Порретанского, епископа Пуатье, у которого имелось немало врагов, в их числе и сам Бернард Клервоский, никто не упрекал за то, что он был занят неподобающим прелату делом и большую часть времени проводил не в своей епархии, а в парижских школах.