Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 76)
Параклет — Бретань — Париж. Навсегда
Абеляр остался в Шампани и близ Труа с согласия епископа и графа, подарившего ему участок пустовавшей земли, выстроил себе из дерева и тростника хижину и молельню. Вскоре ученики вновь начали стекаться к нему. «Так как копать землю я не имел сил, а просить милостыню стыдился, я был должен вместо того, чтобы жить трудами рук своих, вновь заняться знакомым мне делом и обратиться к услугам своего языка. Школяры же стали снабжать меня всем необходимым — пищей и одеждой, заботились об обработке полей и приняли на себя расходы по постройкам, чтобы никакие домашние заботы не отвлекали меня от учебных занятий». И вновь вокруг Абеляра на глазах рос студенческий городок из землянок и хижин. Молельню Абеляра расширили, из камня и дерева построили храм, названный им Параклетом — утешителем. Но снова дала себя знать зависть его врагов. Они придрались к тому, что свою церковь Абеляр назвал одним из имен Троицы — утешителем называли Дух Святой, следовательно, Абеляр вновь «расчленял» нераздельную Троицу. С ужасом он ждал созыва нового собора, где его вновь могли подвергнуть осуждению. Поэтому, когда к нему в 1125 году обратились монахи далекого монастыря Сен-Жильдас-де-Рюи в Бретани, пожелавшие, чтобы знаменитый соотечественник стал их аббатом, Абеляр принял это предложение. Но и в Бретани он быстро вступил в конфликт с монахами, не пожелавшими подчиняться правилам, которые пытался установить новый аббат. Против Абеляра начали плести заговоры и, по его словам, даже готовили покушение.
Покинутый Параклет недолго оставался пустым. В 1129 году аббат Сугерий добился присоединения женского монастыря в Аржантёе к владениям своего аббатства, и монахини, среди которых была Элоиза, были выселены из обители. С разрешения папы принадлежавшие монастырю земли вокруг Параклета и саму импровизированную церковь Абеляр передал Элоизе, где она разместила монахинь из Аржантёя, став их настоятельницей. Первое время монахини бедствовали, но бедственное положение женщин вызывало больше сочувствия, чем бедность мужчин, и в новую обитель начали поступать богатые дары, потянулись паломники. Славе нового монастыря способствовало и то, что Элоиза была своего рода знаменитостью, к тому же Абеляр из своего бретонского монастыря руководил организацией жизни новых монахинь. Параклет быстро стал известен как центр духовной музыки. Бывшие супруги составили устав женской обители, и Абеляр приезжал сюда отдохнуть душой, здесь ему было куда спокойнее, чем среди коварных бретонских монахов, хотя многие осуждали его за то, что он слишком часто общался с бывшей супругой и ее подопечными. Доведя повествование примерно до 1132 года, Абеляр завершает «Историю моих бедствий», однако сохранилась переписка Абеляра и Элоизы, настолько проникновенная, что вызывала у многих сомнения в подлинности — слишком уж современными, непохожими на обыденные представления о мрачных Средних веках, казались выраженные в этих письмах чувства.
Из других источников известно, что в середине 1130-х годов Абеляр вновь преподавал в Париже на холме святой Женевьевы. Примирившийся с королем Этьен де Гарланд предоставил Абеляру возможность вновь открыть школу на землях аббатства Сент-Женевьев, где сам Гарланд был деканом. Англичанин Иоанн Солсберийский рассказывал, как около 1136 года он прибыл в Париж и отправился к Абеляру, «всеми обожаемому и прославленному ученому, который тогда царил тогда на холме святой Женевьевы. Там, у его ног, я узнал первоосновы этой науки, поглощая с жадностью, в полную меру своих ограниченных способностей, каждое слово, исходящее из его уст».
Деятельность Абеляра вновь навлекла на него гнев могущественных врагов, прежде всего неутомимого Бернарда Клервоского, засыпавшего письмами прелатов и кардиналов: «есть у нас во Франции монах без устава, без попечения прелат, без послушания аббат, Петр Абеляр. Умствующий с мальчиками, рассуждающий с женщинами... с великим толпищем и со учениками своими... по улицам и переулкам умствуют о вере католической, о рождестве от Девы, о святыне алтаря, о непостижимом таинстве святой Троицы».
Абеляр был еще раз осужден на Сансском соборе в 1140 году. Правда, у него было достаточно много защитников. Сохранилась, например, «Апология Абеляра», написанная его учеником, клириком Беренгарием. Абеляр, уже больной, отправился в Рим, чтобы оправдаться, поскольку в папской курии он мог рассчитывать на помощь своих бывших учеников и единомышленников. В дороге его застала весть о том, что папа подтвердил решение собора. Обессиленный Абеляр нашел приют в монастыре Клюни — аббат этого древнего и славного монастыря Петр Достопочтенный недолюбливал не в меру ретивого Бернарда Клервоского, как и основанный им орден цистерцианцев. Петр Достопочтенный предоставил Абеляру условия для работы и обеспечил ему уход и лечение в приорате, принадлежавшем Клюнийской конгрегации, а когда в 1142 году Абеляр скончался, с почестями похоронил его там. Элоиза позже добилась, чтобы прах ученого был перенесен в Параклет, и в 1160 году ее похоронили рядом с супругом. После долгих мытарств, связанных с войнами и революциями, в 1817 году их прах был перезахоронен в Париже на кладбище Пер-Лашез. Поклониться Абеляру и Элоизе приходят толпы туристов. Париж по праву обладает могилами своих знаменитых влюбленных, без них история города была бы куда беднее.
Град знаний
Умножение школ
Наплыв учащихся в Париж стал ощущаться уже в первой трети XII века. Если в десятые годы XII века на Левом берегу существовало две школы, то через двадцать лет Иоанн Солсберийский застает здесь целое созвездие учебных центров.
Этот любознательный англичанин впоследствии составил несколько ученых трактатов. В одном из них — «Металогике», посвященном вопросам науки и образования, Иоанн Солсберийский делится своим личным опытом. Он прибыл в Париж в 1136 году и в первую очередь отправился в школу Абеляра («перипатетика из Палле»[43]), «который тогда царил на холме святой Женевьевы». После отъезда Абеляра Иоанн стал «учеником магистра Альберика, который выделялся своей блестящей репутацией среди других диалектиков», самого сильного «в стане номиналистов». Здесь за два года, проведенных на холме святой Женевьевы, кроме Альберика у него был наставником Роберт Мелёнский, «который носил прозвище, полученное им по имени школы, где он учился, хотя был англичанином по рождению». Поскольку оба магистра были учениками и продолжателями Абеляра, можно предположить, что Роберт начинал свое обучение еще в ту пору, когда его наставник преподавал в Мелёне. В таком случае прозвище могло указывать на то, что он был ветераном школы Абеляра.
Как вспоминает Иоанн Солсберийский, магистр Альберик был неутомим и дотошен в вопросах, а Роберт Мелёнский проницателен, краток и гибок в ответах. Если бы их качества соединялись в одном человеке, ему не было бы равных. «Их проницательный ум и настойчивость в изысканиях обеспечили бы им блестящее будущее, если бы опирались на более широкое научное основание».
Альберик уехал преподавать в Болонью, там, где в ту пору расцвело изучение права, и достижения парижской школы диалектики были чрезвычайно востребованы юристами, занятыми проблемами согласования противоречивых мнений авторитетов. Впрочем, когда Альберик вернулся в Париж, по словам Иоанна Солсберийского, он «скорее отучал, чем учил». Что же касается Роберта Мелёнского, то он впоследствии стал известным богословом.
Посещение школы учеников Абеляра вселило в Иоанна уверенность в собственных силах, однако вскоре он убедился, как много ему предстоит узнать нового. Два года он обучался у Гийома Коншского, знаменитого представителя Шартрской школы, требовавшего от своих учеников широкой эрудиции, знания классической литературы. В отличие от Абеляра и его окружения, Гийом Коншский был в большей степени последователем Платона, чем Аристотеля. Впрочем, историки не пришли к единому мнению о том, где располагалась его школа — в Шартре или в Париже.
Но следующий магистр, у которого учился Иоанн, вне всякого сомнения преподавал в Париже, — это был Ришар «по прозванию Епископ»[44]. По сравнению с речистыми учениками Абеляра он был довольно косноязычен, но отличался глубокомыслием и широтой научного кругозора. Он был один из немногих, кто в ту пору мог преподавать в Париже не только тривиум, но и основы квадривиума. Вероятно, в школе Гийома Коншского Иоанн Солсберийский осознал необходимость усвоения более широкого круга знаний. Знания, которые давал магистр Ришар, были рассчитаны на тех, кто уже обладал базовыми сведениями в этой области. Иоанну помогло, что прежде он подступал к основам квадривиума в школе некоего Хардевина Германца. Затем Иоанн обучался риторике у Тьерри Шартрского, но остался недоволен общим уровнем преподавания, поэтому ему понадобилось изучать это искусство еще раз, более углубленно, с парижским магистром Петром Гелием.
Иоанн пока не имел церковных должностей, не был сыном богатых родителей и поэтому не мог рассчитывать на постоянную помощь из дома. В его позднейших письмах он красноречиво описывал свое бедственное положение в те дни, попадая таким образом в русло формировавшегося тогда же жанра студенческих «слезных писем» и «попрошайных» стихов — жанра, которому в Париже будет суждено большое будущее. И Иоанн находит выход из положения, тоже ставший классическим для малоимущих интеллектуалов: «тем временем я принял к себе учеников из детей знати, которые в уплату за уроки обеспечивали мое пропитание, ибо я был лишен помощи родных и друзей, и Бог при моей бедности доставлял мне это утешение».