Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 75)
Монах из Сен-Дени
В 1119 году Абеляр поступил в самый главный монастырь для парижан и короля — монастырь святого Дионисия. Как мы помним, аббатство было в ту пору на подъеме, аббат старательно собирал все новые священные реликвии, все новые свидетельства величия святого Дионисия, все новые земли и сокровища. Вступление в аббатство прославленного философа пришлось как нельзя кстати для закрепления славы первого монастыря Франции.
Но Сен-Дени был слишком близок к Парижу, чтобы об Абеляре забыло уже довольно многочисленное племя парижских школяров. «Едва только я оправился от раны, ко мне нахлынули клирики[41] и стали докучать мне и моему аббату непрестанными просьбами
О том, чтобы я вновь начал преподавание — теперь уже ради любви к Богу, тогда как до тех пор я делал это из желания приобрести деньги и славу».
Абеляр оказался верен себе и здесь: он сразу же вступил в конфликт с приютившим его монастырем. Он указывал на несовместимость с монашеским подвигом той вольготной жизни, которую вели монахи и, прежде всего, их аббат — Адам. Поэтому Абеляру охотно разрешили преподавательскую деятельность, выделив ему келью в отдаленном приорате монастыря — близ города Мезонсель в Шампани. Абеляр начал там читать лекции по богословию, что более соответствовало его монашескому званию, однако не отказался он и от преподавания «свободных искусств», в чем был особенно искушен. «Я сделал из этих наук приманку, так сказать, крючок, чтобы сладостью философии я мог бы привлекать людей, получивших вкус к философским занятиям, к изучению истинной философии», понимая под ней христианское богословие.
Это период напряженной работы Абеляра-теолога. Именно к этому период относится его «Введение в теологию», где он допустил, что языческие философы не менее авторитетны, чем отцы христианской церкви, а богословие как философия становится подвластной человеческому разуму, если он вооружен знанием законов логики. В богословии, таким образом, ничего не следовало принимать на веру, все надлежало проверить разумом, ведь и святые отцы могли ошибаться, и даже текст Священного писания мог быть искажен переписчиками. Так рождалась «рациональная теология», которую окрестят потом «школьной наукой» — схоластикой. Схоластику можно считать порождением духовного подъема XI–XII веков, среди ее основателей были и монахи, и епископы, и каноники, но Абеляр, воплощавший традицию городских школ, был, пожалуй, самым ярким представителем ранней схоластики.
Вновь ученики стекались к Абеляру в его удаленную школу, что рождало бытовые проблемы: «не хватало места их разместить, и земля не давала достаточно продуктов для их пропитания». Старая форма «внешней» монастырской школы явно уже не соответствовала новому типу образования, для которого нужны были десятки, а то и сотни интеллектуалов, оттачивавших свое мастерство во время диспутов. А это даже чисто технически было возможно лишь в относительно крупных городах, где сосредотачивались необходимые ресурсы. Вырос бы вокруг школы в Мезонселе «протоуниверситетский город»? Эксперимент остался незавершенным — вновь начались нападки на Абеляра, которые, по его мнению, как всегда были вызваны завистью. Одни критиковали его за то, что он, будучи монахом, преподает светские «свободные искусства» (вспомним, что лет за пятнадцать до этого многие, да и сам Абеляр, по той же причине шептались за спиной Гийома из Шампо). Другие ставили ему в вину тот факт, что он берется преподавать богословие, не получив должной подготовки, ведь в школе Ансельма Ланского он так и не доучился, а осмеливается применять свой метод к учению о Троице — сердцевине христианской догматики.
Многие из слушателей восторгались искусством Абеляра делать понятными сложнейшие вопросы, но нашлись и противники. Среди прочих в ненависти к самозваному богослову отличились Альберик Реймсский и Лотульф Ломбардец — те самые ученики Ансельма Ланского, которые в свое время были свидетелями и участниками конфликта Абеляра с их престарелым наставником. Были среди врагов и бывшие ученики Гийома из Шампо. Но Абеляр почему-то в своей книге не упоминает, что первым против него выступил Росцелин Компьенский, некогда обучавший его основам логики. Как мы помним, он стоял на позициях крайнего номинализма, школа Гийома из Шампо, напротив, тяготела к реализму. Поскольку теперь все ополчились на Абеляра, очевидно, что нападкам подвергалось не столько его учение, сколько его метод.
В 1121 году Абеляра вызвали на собор в город Суассон, где ему даже не дали высказаться в свою защиту, понимая, что в открытом диспуте ему не будет равных. Его выступление было сорвано, путем интриг его поставили в такую ситуацию, когда ему пришлось сжечь свою книгу и в знак раскаяния прочитать «Символ веры». Несмотря на то, что на соборе раздавались и голоса в его защиту, Абеляр был отправлен на исправление в монастырь Сен-Медар под Суассоном. Эта обитель славилась строгостью устава. Более того, приором здесь был старый парижский знакомый Абеляра, тот самый Госвин, который, если верить его Житию, когда-то напал на прославленного софиста на холме святой Женевьевы, как Давид на Голиафа. Житие повествует, что в первый же день, когда Абеляра доставили в обитель, где он должен был содержаться «наподобие дикого носорога и при помощи дисциплины подвергнуться укрощению», между ним и приором состоялась примечательная беседа. Ради успокоения Абеляра Госвин «напомнил ему об его прежних успехах, о его удивительном красноречии и о многочисленных победах, одержанных им в диспутах, но затем показал, что намного выше всего этого является покорность Богу, монашеская святость и презрение к миру». «Необходимо, — продолжал приор, — чтобы Абеляр обратил свое сердце и приучил свои уста к тому, что достойно». Абеляр отвечал дерзко. Но, как пишут авторы Жития, в конце разговора он был как «объятый ужасом носорог» и «прожил последующие дни, воздерживаясь от враждебных действий, опасаясь плетей и терпеливее подчиняясь дисциплине».
Любопытно, что сам Абеляр, напротив, вспоминает о приорате Сен-Медар довольно тепло: «Аббат и монахи, предполагая, что я останусь у них и далее, приняли меня с величайшей радостью и, обращаясь со мною, весьма любезно, безуспешно старались меня утешить...». Вероятно, что через много лет Абеляру больше запомнилось начало беседы с Госвином, чем ее окончание. По сравнению с дальнейшими приключениями Абеляра пребывание в Сен-Медаре казалось ему мирной передышкой.
Явная несправедливость приговора, осуждавшегося, если верить Абеляру, всеобщим мнением, заставила папского легата изменить первоначальное решение, и через некоторое время опальный магистр из Сен-Медара был направлен в родной монастырь Сен-Дени. Но здесь Абеляру трудно было рассчитывать на тихую гавань, поскольку он успел нажить себе немало врагов, критикуя монахов за их неправедную жизнь. Очередной скандал не замедлил себя ждать.
Роясь в богатой монастырской библиотеке, Абеляр обнаружил книгу Беды Достопочтенного, в которой утверждалось, что святой Дионисий занимал епископскую кафедру не Афин, а Коринфа и, следовательно, не мог быть тем афинянином, о котором упоминал апостол Павел. Как бы в шутку Абеляр «показал эту фразу нескольким находившимся поблизости монахам. Они пришли в величайшее негодование, обозвали Беду самым лживым писателем и признали более надежным свидетелем своего аббата Хильдуина, который долго путешествовал по Греции с целью исследования этого вопроса».
Налицо было столкновение мнений авторитетов и, Абеляр, руководствуясь своим методом, сопоставил их между собой и пришел к заключению, что авторитет Беды Достопочтенного более значим, поскольку тот почитается во всем христианском мире как Учитель церкви, а Хильдуин знаменит лишь в стенах своего аббатства[42].
Но если вспомнить, как долго монахи шли к созданию образа святого Дионисия — главного патрона королевства, ученика апостолов, крестителя Парижа, мученика и величайшего теолога, если вспомнить, что через пару лет священная орифламма, взятая королем с алтаря аббатства Сен-Дени, принесет ему победу над императором, то трудно не признать, что выводы Абеляра оказались, мягко говоря, несвоевременными. Аббат Адам, имея давние счеты с Абеляром, заявил, что тот покушался на королевский авторитет и пытался лишить «королевство венца славы»: «нанеся ущерб престижу главного святого, он вредит королю и должен предстать перед ним как враг государства».
С помощью нескольких сочувствовавших монахов и верных учеников Абеляр ночью бежал из монастыря во владения Тибо IV, графа Шампанского, злейшего врага французского короля. Там его неплохо приняли. Некоторое время он находился при коллегиальной церкви Сент-Айуль в Провене. В этом городе, включенном в систему Шампанских ярмарок, в ту пору насчитывалось три синагоги — доля иудеев среди населения была достаточно велика. Здесь Абеляр познакомился с элементами Танаха (так называемой Еврейской Библии), в последующих трудах он использовал эти знания. Но все его попытки добиться официального разрешения жить вне аббатства Сен-Дени встречали противодействие монахов. В свое время они гордились тем, что Абеляр выбрал именно их монастырь, и если бы он его покинул, был бы подорван престиж обители, престиж святого Дионисия и, как следствие, престиж короля. Аббат Адам грозил отлучением Абеляру и тем, кто его покрывал. Но в разгар этой борьбы Адам скончался, а его преемник, рассудительный аббат Сугерий, хотя и попытался вернуть Абеляра в свой монастырь, вскоре уступил, так как у мятежного философа вновь нашлись высокие покровители. Все тот же Этьен де Гарланд, занимавший в ту пору должность не только королевского канцлера, но и сенешала, добился выгодного для Абеляра компромиссного решения. Монахи снимали с себя ответственность за его действия, а тот обещал не подчиняться никакому другому аббатству, чтобы не наносить ущерб престижу святого Дионисия.