Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 74)

Дом каноника Фульберта находился неподалеку от школы, если не в клуатре, то примыкал к его стенам с северной стороны, в районе порта Сен-Ландри. Абеляр предложил взять его на пансион за плату. Такое предложение для каноников было делом привычным: чем больше в Сите прибывало школяров и прочих клириков, тем выгоднее было предоставлять им жилье и стол, а раз каноникам принадлежала значительная часть парижской недвижимости, то и доходы от роста цен на жилье в первую очередь обогащали именно их. Фульберт согласился поселить у себя известного и богатого преподавателя, это сулило немалые деньги и престиж, но главное, он мог рассчитывать, что первый философ Галлии займется обучением его драгоценной племянницы, слава которой тогда будет звучать еще громче. Абеляр, по его признанию, надеялся именно на алчность и тщеславие каноника, который распахнет перед ним двери.

«Он сам поручил племянницу моим учительским заботам и попросил меня во всякое время, когда только я буду свободен от школьных лекций — ночью ли, днем ли — заниматься с ней науками, а если я замечу ее нерадивость, строго ее наказывать». Особо строго наказывать не пришлось: «Уроки наши благоприятствовали уединению, которое надобно любви. Ни одно из удовольствий любви не было нами упущено, а то, что любовь может придумать необычного, было прибавлено. Чем меньше опытности было у нас в подобных наслаждениях, тем пламеннее мы им предавались, и тем менее они нас утомляли».

Первыми пострадавшими от этой пламенной страсти были ученики — времени для подготовки занятий решительно не оставалось, «я лишь повторял прежние лекции, а если мне и удавалось придумать что-нибудь новое, то это были любовные стихи, а не философские глубины. Многие из этих стихов...получили немалую известность и поются по сей день во многих странах, преимущественно людьми, которых жизнь обольщала такими же соблазнами, что и меня».

Таким образом, Абеляр, оказывается, был еще и поэтом, автором любовных стихов, слагаемых как по латыни, так и по-французски «для неученых людей». Любовь Абеляра к Элоизе была в буквальном смысле у всех на слуху. А Париж, город интеллектуалов, становясь городом влюбленных, с этого момента начал превращаться еще и в город поэтов, и все — благодаря Абеляру.

Последним, как водится, обо всем узнал дядя. Разразился скандал, и влюбленным пришлось расстаться. «Но разлука телесная только еще больше усугубила нашу близость духовную. Однако вскоре девушка почувствовала, что станет матерью, и с величайшей радостью написала мне об этом, спрашивая, как ей поступить». Абеляр похищает ее из дядиного дома и перевозит к своей сестре в Бретань, где она родила мальчика.

Фульберт чуть не сошел с ума от стыда и отчаяния, он даже не мог отомстить Абеляру, поскольку Элоиза находилась у его родственников как бы в заложницах.

Абеляр испытывал муки совести, возможно, несвойственные другим людям той эпохи. Ведь он работал в это время над этическим учением о грехе, согласно которому отвечать приходилось не за поступок, а за намерение. Сам же он понимал, что вполне осознанно нанес канонику Фульберту большой вред и не хотел бы оказаться на его месте. Он явился к канонику и объявил, что во искупление свершившегося готов на большую жертву — готов жениться на Элоизе, но при условии, что их брак не предадут огласке. Для Фульберта это был прекрасный выход, и он с радостью согласился. Абеляр привозит Элоизу в Париж, но та, по его словам, начала отговаривать философа от женитьбы, приводя всевозможные ученые аргументы, доказывавшие несовместимость ученых занятий и семейных уз.

Не сочинил ли все эти доводы Абеляр задним числом? Действительно ли молодая Элоиза при помощи эрудиции разрушала собственную судьбу? В ту эпоху невеста иногда отказывалась от брака ради жизни в монастыре, в век религиозного энтузиазма такое случалось. Но Элоиза в своих позднейших письмах Абеляру признавалась, что в ту пору совершенно не готова была к монашескому обету. Отказаться от брака, быть готовой покрыть себя позором, лишь бы не мешать ученым занятиям любимого, — о таком подвиге любви ранее не слыхали.

Вот что пишет Элоиза, вспоминая те дни: «Мне всегда было приятнее называться твоей подругой, или, если ты не оскорбишься, — твоею сожительницей или любовницей. Я думала, что чем более я унижусь ради тебя, тем больше будет твоя любовь ко мне и тем меньше я могу повредить твоей выдающейся славе... Призываю Бога в свидетели, что если бы император Август, владевший всем миром, удостоил бы меня чести брачного предложения и навсегда утвердил бы за мной владычество над всем светом, то мне было бы милей и почетней называться твоей возлюбленной, нежели его императрицею». А вот что добавляет Абеляр, рассказывая о ее аргументах: «насколько для нее было бы приятнее, а для меня почетнее, если бы она оставалась для меня подругой, а не женой: я был бы тогда к ней привязан только любовью, а не какой-то силой брачных тенет».

Для складывавшейся прямо на глазах новой социальной группы средневековых городских интеллектуалов Абеляр и Элоиза навсегда вошли в пантеон самых авторитетных образцов для подражания. Особенно Элоиза. Для тысяч молодых студентов университета, клириков, отказывавшихся от брака навсегда, этика «свободной любви», союза, который основан не на долге, но на чувствах, был негласным идеалом их жизни. Об этом в XIII веке говорили церковные запреты опасных «мнений», распространенных в университете, об этом же писали университетские поэты, для которых Элоиза оставалась идеалом, — от ученого автора Жана де Мена, автора «Романа о Розе»[40], до насмешника Франсуа Вийона, вспоминавшего об Элоизе в «Балладе о дамах былых времен».

Но почему все обстояло так трагично? Разве не мог Абеляр вступить в брак и жить счастливой семейной жизнью? Еще за полвека до описываемых событий такой вариант был возможен: преподавал ведь когда-то в Париже женатый магистр Манегольд Лаутербахский. Женатых интеллектуалов можно было встретить в Италии среди докторов права и особенно, медицины. И в Париже на рубеже XIV и XV веков будет блистать писательница Кристина де Пизан, дочь ученого медика из Болонского университета, натурализовавшаяся во Франции и, помимо прочего, страстно выступавшая за достоинство женщин. Но такая судьба для Абеляра была невозможной. Ведь он преподавал «божественную науку» — богословие, он был приравнен к каноникам собора Нотр-Дам. После «папской революции» (или григорианских реформ) обет безбрачия (целибат) утвердился в качестве строгой нормы для всех клириков. Женитьба означала выход из духовного сословия. В то же время содержание любовниц (конкубин) клириками, хотя и осуждалось, но допускалось как неизбежное зло — главным было, чтобы дети, рожденные от таких союзов, не претендовали на наследование церковного имущества.

Поэтому брак Абеляра и Элоизы решили держать втайне, чтобы не повредить карьере Абеляра. Но можно ли было что-то скрыть в Сите, на площади менее 20 гектаров? Тем более что канонику Фульберту этот брак нужен был именно для того, чтобы не выглядеть одураченным в глазах окружающих. Он хвалился этим браком и ругал Элоизу, когда она пыталась опровергнуть то, что стала официальной супругой философа. Тогда Абеляр вывез свою тайную супругу в монастырь в городе Аржантёй, где в свое время Элоиза получала начатки своего образования. Но этот город, отстоящий от Парижа на девять километров, вряд ли был надежным укрытием. «Я велел ей сшить монашеское платье, подобающее монашеской жизни, и облачил ее им, не надев лишь покрывала». Абеляр не хотел, чтобы она приняла постриг, но Фульберт и его родня решили, что он таким образом отделался от Элоизы. И теперь они считали себя обязанными отомстить за поруганную семейную честь.

Они послали своих людей, которые, по словам Абеляра, «когда я спокойно спал в отдаленной комнате моего жилища, подкупив моего слугу, совершили надо мной жесточайшую и позорнейшую месть, весть о которой потрясла всех: они удалили как раз те части моего тела, которыми я совершал то, что их оскорбляло. Мои палачи бежали, но двоих поймали, ослепили и оскопили...Наутро ко мне сбежался весь город. Трудно, и более того невозможно было описать, как были все ошеломлены, как жалели меня, как удручали своими восклицаниями и причитаниями. Всего же больше мучили меня клирики, то есть мои ученики, так что я гораздо больше страдал от их сожаления, чем от своей раны, сильнее чувствовал стыд, чем физическую боль».

Вспомним, сколь важным моментом для Абеляра была именно слава — главная пружина его неутомимой деятельности, теперь же слава обернулась своей неприглядной стороной. Вынести позор было невозможно — и речи не шло о продолжении преподавательской деятельности в соборной школе.

Абеляр удалился в монастырь. Он признавался, что сделал это не из благочестия, но из-за смятения и стыда; предварительно он велел стать монахиней и Элоизе. Родственники и друзья отговаривали ее от этого шага. Ведь формально уход в монастырь одного из супругов делал второго свободным, и тогда Элоиза могла бы выйти замуж более удачно. Возможно, что таковы были намеренья ее родни, но не ее самой, и любые сомнения были ей обидны.