Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 80)
Викторинцы долго еще привлекали своей набожностью, долго были исповедниками студентов, у них сохранилась прекрасная библиотека, которая в XVI веке вызывала зависть у Франсуа Рабле. Однако крупных мыслителей из стен обители Сен-Виктор больше не появилось. Попытка гармоничного соединения благочестия и образования не вполне удалась. Победило благочестие.
Сторонниками церковной реформы обитель Сен-Виктор ценилась не только как образовательная модель, позволявшая соединить благочестие с образованностью, но и как образец идеального общежития уставных (регулярных) каноников. Не отказываясь от деятельной жизни в городе, они жили на монашеский лад, подчиненные строгой дисциплине и установившие реальную общность имущества.
Как мы помним, епископ Этьен де Санлис пытался распространить викторинскую модель на всех парижских каноников. Эти попытки совпали по времени с его стремлением установить контроль и над школьной жизнью. Но перенос здания соборной школы на территорию епископского дворца мало что решал, поскольку основные школы уже перебрались на Левый берег, под защиту аббата Сент-Женевьев. В начале тридцатых годов XII века Этьен де Санлис решил оспорить права аббата Сент-Женевьев, настаивававшего на своей полной независимости. Ставкой в этой борьбе был контроль над левобережными школами. Встретив упорное сопротивление аббата, Этьен де Санлис наложил интердикт на весь Левый берег. Под давлением короля ему пришлось смягчить свою позицию, однако от планов реорганизации аббатства Сент-Женевьев по викторинскому образцу он не отказался — помимо прочего это давало бы контроль над всеми парижскими школами.
При жизни Этьена де Санлиса этого сделать не удалось, зато в 1147 году очередная атака на аббатство Сент-Женевьев оказалась более успешной. Помог случай. В том же году папа Евгений III (он был, кстати, в прошлом монахом цистерцианского ордена и учеником Бернарда Клервоского) посетил Париж и пожелал отслужить торжественную мессу в базилике святой Женевьевы в знак почтения к святой. На мессе присутствовал высший клир, могущественный аббат Сугерий и король Людовик VII. Во время службы папа преклонял колени, тогда ему подстилали специальную шелковую ткань. По окончании мессы слуги сент-женевьевских каноников попытались забрать себе эту ткань, ссылаясь на обычаи аббатства, однако папские люди вовсе не собирались делать им такой подарок. Прямо в церкви вспыхнула ссора, она быстро перешла в массовую драку, в ходе которой досталось и королю. Возмущенные Евгений III и Людовик VII твердо решили реформировать аббатство, невзирая на любые протесты.
После долгих переговоров, которые вел аббат Сугерий от имени короля, отбывшего в Крестовый поход, в 1148 году было решено распространить на аббатство Сент-Женевьев викторинский устав. Для проведения реформы Сугерий и Бернард Клервоский настояли, чтобы аббат Гилдуин отправил на холм святой Женевьевы своего приора Эда и двенадцать каноников-викторинцев, которые составили бы ядро реформируемой общины. Как мы помним, аббат монастыря Сен-Виктор с неодобрением относился к подобным перемещениям, но под давлением Бернарда Клервоского и аббата Сугерия он вынужден был уступить.
Между новыми и старыми канониками долго еще сохранялись напряженные отношения: последние вовсе не торопились отдавать свои пребенды в общую собственность аббатства. Но все же викторинцы победили. Отголоском этой скрытой борьбы мог быть слух, который кто-то распустил в 1161 году, будто бы из раки святой Женевьевы похищена голова святой — так обиженные старые каноники могли мстить новому руководству. Пришлось созывать специальную комиссию и в присутствии короля вскрывать реликварий, чтобы удостовериться в полной сохранности мощей.
Парижская схоластика: угрозы и успехи
Викторинское влияние на жизнь аббатства Сент-Женевьев сказалось на преподавании в школе, когда аббаты попытались более строго подходить к выдаче разрешений на преподавание. С 1176 по 1192 год аббатом здесь был один из самых образованных людей своего времени — Этьен, позже занявший епископскую кафедру Турне. Он обладал кипучей энергией и заботился о соблюдении прав аббатства. Мы уже рассказывали, что ему удалось добиться от короля Дании компенсации за вред, причиненный некогда норманнами, которые разрушили аббатство святой Женевьевы еще в IX веке. Он и сам был хорошим преподавателем и стремился реформировать парижские школы.
Но на этом поприще его постигла неудача: парижские школы давно уже образовали самобытную систему, а с системой, как известно, бороться чрезвычайно сложно. Уже покинув аббатство и заняв епископскую кафедру Турне, Этьен писал папе Иннокентию III, убеждая его предпринять радикальную реформу парижского образования. Со знанием дела он нащупал «болевые точки» парижской интеллектуальной модели: «...изучение Священного Писания пришло в постыдный беспорядок. В то время как ученики приветствуют только различные новшества, учителя больше думают о славе, чем об учении. Они повсюду создают новые маленькие суммы и комментарии, которыми приманивают, удерживают и обманывают своих слушателей. Неделимая Троица рассекается на части и служит предметом спора, так что у нас теперь столько ошибок, сколько докторов, столько скандальных диспутов, сколько классных комнат, и каждая площадь становится местом богохульства. Искусства, называемые свободными, потеряв свою исконную свободу, попали в такую неволю, что мальчишки с длинными космами бесстыдно узурпировали все профессорские должности. Безбородая юность сидит на месте своих старых наставников, а те, кто еще не уразумел, как быть учениками, прилагают усилия, чтобы называться учителями, пренебрегая правилами изучения искусств и отбрасывая подлинные книги мастеров, они затягивают мух пустословия в паутину своих софизмов.»
Епископ Турне знал, о чем писал, и обращался по верному адресу — через несколько лет последовали реформы, итогом которых стало появление Парижского университета. Но это будет уже другая история.
Итоги XII века, несмотря на ламентации Этьена, епископа Турне, были для парижских школ безусловно положительными. Париж стал тем, чем является по сей день — городом, привлекающим людей со всего мира. Среди преподавателей здесь было немало итальянцев (Петр Ломбардский, Дандольфо из Милана), немцев (Оттон Фрайзингский), скандинавов (аббат Абсолон, епископ Роскилле, ставший позднее архиепископом Лундским в Швеции). Много было англичан — от Иоанна Солсберийского и его друзей (среди которых был и будущий папа Адриан IV) до Стефана Лангтона, известного теолога и автора любовных и сатирических стихов, ставшего впоследствии архиепископом Кентерберийским. Во многом именно ему англичане обязаны Великой хартией вольностей: настойчивость Лангтона позволила сначала сформулировать ее статьи, а затем заставить английского короля подписать их.
Начиная с поэтического описания Парижа Ги Базоша, стало общим местом сравнивать Париж с Афинами из-за неслыханного скопления ученых мужей и мудрости. Это выглядит преувеличением, ведь Афинам западная цивилизация обязана расцветом философии. Но если это и преувеличение, то не очень сильное. В XII веке западная цивилизация получила колоссальный творческий импульс, эпицентрами которого были Болонья и Париж.
Болонье Западная Европа обязана рецепцией римского права, хотя на самом деле речь шла не о его возрождении, но о создании заново правовой системы. Разрозненные мнения римских юристов и императорские законы сводились воедино, сопоставлялись между собой, подвергались логическому анализу; так родилось европейское правоведение. Парижу Западная Европа обязана возникновением теологии как науки. Разрозненные мнения отцов церкви и библейские тексты сводились воедино, сопоставлялись между собой, подвергались логическому анализу; так родилась европейская схоластика — рациональная теология. И правоведение и теология были бы немыслимы без тех изменений, которые претерпела наука о правильном мышлении — логика. А она была, в свою очередь, немыслима без парижских школ.
Преподаватель парижской соборной школы Петр Коместор (таково было его школьное прозвище — Едок, Пожиратель книг) написал «Схоластическую историю» — всеобъемлющее систематическое толкование буквального, «исторического», смысла Библии. Петр Кантор и его ученик Стефан Лангтон превратили Библию в рабочий инструмент интеллектуала, они придали ей тот вид, который она имеет сегодня — с характерной разбивкой на книги, главы и строфы. Они придумали универсальную систему библейских отсылок, сокращений, перекрестных ссылок и алфавитных указателей. Парижские теологи, продолжившие труды викторинцев, завершили учение о правилах толкования Библии в четырех смыслах: буквальном («историческом»), аллегорическом (символическом, «сокрытом»), тропологическом (моральном) и анагогическом (позволяющем восхождение человеческого разума к высшему, к нематериальному, к тому, что наступает по ту сторону Конца Света).
Петр Кантор, глава парижской соборной школы, в конце XII века дал знаменитое определение работы теолога. Она состоит из «лекции» (чтения текстов), «диспутации» (выделения спорных вопросов, сравнения имеющихся высказываний авторитетов, вынесения суждения) и «предикации» (использования полученных знаний в проповеди). Чтение составляет фундамент здания теологии, диспутация — стены, а проповедь — венец.