Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 81)
Но если бы мы спросили парижских теологов, кто из них самый известный, то они назвали бы уже знакомое нам имя Петра Ломбардского. Сын простолюдина из Северной Италии, он приехал учиться в Париж. Взяв от Абеляра логические методы, а от Гуго Сен-Викторского систематичность мышления, он написал несколько научных трактатов, после чего стал главой соборной школы. Там он работал над «Книгой сентенций» — систематическим трактатом по теологии, собравшим наиболее сложные библейские тексты, мнения отцов церкви и ведущих теологов по спорным вопросам веры. Этой книге было уготовано большое будущее. Несмотря на критику со стороны Готье Сен-Викторского, она станет базовым учебником по теологии вплоть до конца Средневековья.
Успех к Петру Ломбардскому пришел почти сразу, в 1159 году его избрали епископом Парижским. Правда, сначала избрали архидиакона Филиппа, младшего брата короля Людовика VII, но тот отказался в пользу Петра Ломбардского. Впервые епископом стал глава соборной школы и человек столь скромного происхождения. Рассказывали, что он пригласил в Париж свою престарелую матушку, крестьянку из окрестностей города Новара. Одетый в пышные епископские ризы, он вышел к ней навстречу и смиренно склонил перед ней голову.
Триумф Петра Ломбардского был вполне справедлив, ведь именно он олицетворял собой синтез двух соперничавших парижских традиций — традиций Абеляра и левобережных школ с традициями викторинского богословия. Но это был еще и триумф новой парижской модели интеллектуализма, триумф Парижа, чья удивительная аура способствовала одному из величайших прорывов в истории — формированию особой социальной группы лиц, профессионально занятых умственным трудом, сумевших выработать свои правила игры.
Строители столичного будущего: аббат, епископ, король
Париж еще не стал официальной столицей, но фактически уже был весьма солидным экономическим центром Северной Франции, центральным культовым местом всего королевства и одной из интеллектуальных столиц Христианского мира. Эти успехи стали результатом глубинных процессов разной степени длительности, однако у них были вполне конкретные творцы. Нельзя сказать, что мы до сих пор ничего не говорили о них — перед нами прошла чреда епископов, людей короля, магистров. Для всех них Париж был лишь местом, где разворачивались события их бурной жизни. Ни Абеляр, ни Элоиза, ни Этьен де Гарланд, ни Людовик VI Толстый, ни даже Этьен де Санлис не прилагали целенаправленных усилий для возвышения Парижа. Однако были люди, вполне осознанно ставившие перед собой такую цель, выступавшие в роли строителей и реформаторов, создавшие все условия для того, чтобы Парижу не было равных.
Аббат Сугерий в погоне за светом
Маленького роста и хрупкого здоровья, Сугерий (1081–1151) был человеком незнатного происхождения, обязанным своим успехом только себе. Он обладал живым умом, образной речью, необычайной памятью, которая позволила ему накопить массу исторических анекдотов, фактов и подробностей, относившихся к делам его аббатства. У него была и удивительная способность меткого наблюдателя, запоминавшего любую деталь, чтобы воспользоваться ею в нужный момент. Современников поражала легкость его слова, за красноречие его уподобляли Цицерону. Он любил поговорить и иногда за беседой задерживал собеседников допоздна. Писал он столь же охотно, сколь и говорил, что проявилось в его историческом сочинении «Жизнь Людовика Толстого». Считается, что с королем Людовиком VI они были знакомы с детства, поскольку будущий монарх учился в аббатстве Сен-Дени примерно в те же годы, когда там постигал науку и будущий аббат. Но если в первые годы правления Людовика VI Сугерий и появлялся при дворе, то лишь как ходатай по делам аббатства. Однако с 1118 года ему стали поручать дипломатические миссии, связанные главным образом с переговорами с папским престолом.
В те годы главной заботой Сугерия, как и его аббата Адама, было поднять почитание святого Дионисия на подобающую высоту. И мы знаем, как много было сделано в этом отношении в конце XI — начале ХII века. В эти годы закрепился и широко распространился культ Дионисия, апостола всей Галлии и особого патрона королевства. Аббат Адам учредил праздник в честь короля Дагоберта, основателя аббатства, а Сугерий позаботился о том, чтобы был восстановлен древний трон, который, как считали, принадлежал этому королю. Монахи способствовали распространению почитания франкских королей и императоров Карла Великого и Карла Лысого как благодетелей аббатства Сен-Дени.
Все больше времени у Сугерия занимали дипломатические поручения, он обеспечивал союз короля с папой Римским, направленный против германского императора. По его возвращению из Рима в Париж стало известно, что аббат Адам скончался, и братия единогласно выбрала новым аббатом Сугерия. Но следом пришли тревожные новости: король пришел в ярость, узнав, что выборы прошли без его ведома, и даже бросил в темницу монахов, принесших ему эту весть. Все же дипломатические таланты Сугерия и отходчивость короля сделали свое дело, конфликт был улажен. Начиналась долгая эра аббата Сугерия, прилагавшего все силы для упрочения монархии и одновременно трудившегося во славу аббатства Сен-Дени. Сам аббат рассматривал обе задачи в неразрывном единстве. В полной мере это проявилось в 1124 году, когда король поднял с алтаря базилики Сен-Дени орифламму святого Дионисия и победил в сражении.
В дальнейшем французская монархия оказалась надолго связана с персоной энергичного и вместе с тем рассудительного аббата. Ему удавалось улаживать конфликты, которые казались неразрешимыми. Он стал незаменимым советником следующего короля, Людовика VII. Когда же тот, вопреки советам аббата, все же отправился в Крестовый поход, королевство было оставлено на попечение Сугерия, человека скромного происхождения. И ни у кого этот факт не вызвал возмущения.
Но нас Сугерий интересует в контексте парижской истории. А поскольку, как мы поняли, история Парижа была немыслима без истории святого Дионисия и его аббатства, то Сугерий, именно как аббат знаменитого монастыря, с полным основанием может быть отнесен к числу созидателей столичной судьбы Парижа.
Бернард Клервоский критиковал аббатство Сен-Дени, называл его «кузницей Вулкана», а самого Сугерия сравнивал с «Мартой, отринувшей созерцательность ради мирских дел». По мнению Бернарда, монахи Сен-Дени жили в недопустимом богатстве и соблазнительной роскоши, что требовало реформирования. В этом вопросе наблюдалось редкое единодушие извечных оппонентов — Абеляр тоже критиковал приютившее его аббатство именно за неподобающую роскошь.
Уступая критике, Сугерий в 1127 году реформировал аббатство, установив в нем более строгую дисциплину, впрочем, без особого аскетизма. Но он по-прежнему изо всех сил заботится о хозяйственном процветании и о росте престижа монастыря, что, по его мнению, было залогом благополучия Французского королевства.
Но чтобы святой Дионисий обеспечил надежную защиту королю, его надо было прославлять надлежащим образом. Старая церковь, построенная, как считал Сугерий, еще Дагобертом, но на самом деле возведенная в VIII веке, уже не могла соответствовать этим грандиозным целям. Все больше паломников стремились по праздникам приложиться к собранным в аббатстве священным реликвиям Страстей Христовых — гвоздю, фрагментам венца и креста, не говоря уже о мощах святого Дионисия и его спутников. Функционирование многолюдной ярмарки на поле Ланди, посетители которой были также и паломниками к святым мощам, донельзя обостряло проблему.
Уникальной особенностью Сугерия, ставшей сущим кладом для историков искусства, было то, что он тщательно записывал свои размышления о делах монастыря и о строительстве новой церкви в «Книгу об управлении аббатством». Впоследствии он соединил свои записи в «Другую книжечку об освящении церкви Сен-Дени», где описание торжественной церемонии освящения храма 11 июня 1144 года соединено с отчетом о строительстве, данным в более сжатой и живой форме. Из текстов видно, что Сугерий рассматривал перестройку церкви как свое личное дело, прекрасно понимая значение своего труда. И новизна достигнутого результата отнюдь не была для него неожиданной, но полностью отвечала его целям.
В начале своих записок Сугерий излагает причины, определившие необходимость перестройки церкви. Старая церковь имела только один вход, поэтому «часто в праздничные дни, когда церковь уже была заполнена до отказа, в ее дверях скапливались толпы людей, движущихся в противоположных направлениях, и нажим тех, которые пришли первыми и желали выйти, не только мешал людям, пытавшимся войти, но и выталкивал вошедших. Иногда можно было видеть, что толпа оказывала такое сопротивление тем, кто пытались попасть внутрь, чтобы поклониться и облобызать святые реликвии, гвоздь и терновый венец, что ни один человек среди бесчисленных тысяч людей не мог пошевелить ногой и вынужден был стоять, подобно мраморной статуе, онемев или, в крайнем случае, крича. Состояние женщин было так плачевно и настолько невыносимо, что нельзя было без ужаса смотреть, как они, сжатые толпой сильных мужчин, подобно винограду в давильне, покрывались смертельной бледностью; как они испускали ужасные крики будто роженицы; как некоторые из них, сбитые с ног, а затем поднятые благочестивыми мужчинами над толпой, шли по головам, как по мощеному полу... Более того, клирики, которые показывали молящимся орудия Страстей Господа Нашего, не имея возможности повернуться, много раз спасались с реликвиями через окна».