Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 66)

Многочисленные дарения подтверждались епископами, королями и даже папой Александром III, который посетил Париж в 1163 году и подтвердил дарения, сделанные бароном Монморанси и неким Гримо-булочником[33].

Булочники-пекари и в дальнейшем часто будут фигурировать среди тех, кто помогал лепрозорию, чему было определенное медицинское объяснение. За проказу часто принимали другие кожные заболевания — псориаз, нейродермит, осложнения после кори или ветрянки. Кожные заболевания чаще отмечались у тех, кто постоянно работал у открытого огня — пекарей, кузнецов, монетчиков. Забота о прокаженных являлась у них, таким образом, еще и данью «профессиональной солидарности».

Немного южнее приората Сен-Лазар, у деревни Ле-Руль, там, где дорога на Клиши (нынешняя улица Сент-Оноре) пересекала болото, в самом конце XII века был основан еще один небольшой лепрозорий. Его создали парижские монетчики для своих собратьев, заболевших проказой. Он содержался в образцовом порядке и первоначально предназначался только «для своих», но по настоянию приората Сен-Мартен-де-Шан туда стали принимать и тех прокаженных, которые были выявлены в монастырском госпитале.

Чтобы завершить обзор окрестностей Правого берега, надо подняться на самую высокую точку, холм Монмартр, и посетить разместившуюся там деревеньку. Когда-то, еще в конце IX века, между Монмартром и болотами Туделы стоял густой лес, но два века спустя лес был сведен и уступил место огородам, пастбищам и виноградникам. В поселении на Монмартре жили в основном виноградари — некоторые сорта винограда, размещенные на южном склоне холма, который был обращен к Парижу, давали неплохое вино. Кстати, один такой виноградник сохранился на Монмартре и по сей день.

Как мы помним, в 886 году здесь на высотах Монмартра стояло войско императора Карла Толстого, пока он вел переговоры с норманнами. С давних времен здесь находилась церковь святого апостола Петра, но она была разрушена ураганом в конце X века. Во второй половине XI века началось строительство новой церкви. Но в конце века сеньор монмартрской деревни рыцарь Готье Пайен и его супруга даровали церковь с алтарем и место для возведения церковных зданий приорату Сен-Мартен-де-Шан. Этот документ сохранился, и из него следует, что при подписании акта присутствовал рыцарь, местные крестьяне и их мэр. Акт был подтвержден верховным сеньором этой местности Бушаром Монморанси и Гийомом, епископом Парижским (тем самым, что позже сгинет, отправившись на Святую землю). Однако, несмотря на все богатство приората Сен-Мартен-де-Шан, обитель на Монмартре так и не была отстроена, по-видимому, приоры в ту пору были слишком заняты возведением собственной церкви.

К тому времени холм на равнине Ланди был основательно забыт и место мученичества первого епископа Парижского и его учеников уже прочно ассоциировалось с Монмартром. Мы знаем, какой расцвет переживало почитание святого Дионисия в первой трети XII века, и какое значение ему придавала крепнувшая королевская пропаганда, направляемая рукой аббата Сугерия. Можно ли было допустить, чтобы место, где, как считалось, святой Дионисий и его спутники приняли мученическую смерть, находилось в запустении? И король начал сложную операцию размена земель с приоратом Сен-Мартен-де-Шан. Монахам была передана церковь Сен-Дени-де-Шартр, расположенная в Сите, дарован ряд выгодных прав, в обмен в 1133 году монахи подарили принадлежавшую им территорию на Монмартре королевской семье. Король получил, наконец, возможность реализовать свои планы и развернул на Монмартре ускоренное строительство монастыря святых мучеников, населив его монахинями-бенедиктинками. Уже при Людовике VII местная община насчитывала 60 монахинь во главе с энергичной аббатисой Аделью, которая неукоснительно отстаивала права своего монастыря.

И монмартрский монастырь, и Сен-Лазар, и Сен-Мартен-де-Шан, и многие другие аббатства и госпитали получали немало дарений от королей — Людовика VI, Людовика VII, Филиппа II Августа, от епископа, от знатных и богатых парижан. В этом не было ничего нового, за одним важным исключением. Если в предшествующий период монастырям дарили в основном земли, то теперь самым ценным даром становятся права, связанные с жизнью города, — на выплаты за аренду мясных или рыбных лавок, на речной порт, на сбор пошлин за проход по мосту, за использование городских речных мельниц, ярмарочные и рыночные сборы и так далее. Это было еще одним показателем роста города. Парижан становилось год от года все больше, но они находили себе работу, с которой кормились и они сами, и члены их семей, и все многочисленные клирики, королевские и епископские сержанты, нищие, больные, прокаженные, воры, проститутки и другие группы населения, содержать которых был в состоянии только большой город. И главные богатства создавались именно здесь, на Правом берегу. Чем же было занято это многочисленное население?

Люди правого берега: речники, мясники, менялы и прочие

Кого река кормит

Париж — дитя Сены, хотя река и оставалась источником постоянной опасности. В Средние века Сена была на 40 метров шире современной, забранной высокими каменными набережными в жесткое ложе. Но и сейчас река порой выходит из повиновения, а о том, насколько постоянным фактором были разливы средневековой Сены, которая сносила мосты прямо со стоявшими на них домами, мы уже писали. Глядя на реку сегодня, видишь спокойную стихию, по которой проплывают туристические катера и редкие баржи, по набережным несется поток машин. И даже если они застревают в пробках, понимаешь, что современный город живет в одном ритме, а река в другом, неспешном. В Средние века все было наоборот. Именно на реке было бурление жизни — бешено вращались мельничные колеса, с одного берега на другой сновали лодки перевозчиков, сверху и снизу подходили под парусом, на веслах, на бурлацкой тяге барки, нагруженные всевозможными припасами, необходимыми для ритмичной работы сердца этого нового, большого города, который пока только начинал складываться из нескольких поселений.

С берега за рекой внимательно следили глаза сотен парижан, кормящихся рекой — рыбаков, мельников, бурлаков, грузчиков, лоцманов, матросов, корабелов, мытарей и, конечно, купцов.

Река не только кормила, но и поила парижан, живших в прибрежных районах. Увы, воду из Сены пили даже и в просвещенном XVIII веке, что преждевременно свело в могилу множество парижан. И жертв было бы еще больше, если бы не приверженность местных жителей к вину, которое, пусть даже и низкосортное или разбавленное, было не столь вредно для здоровья, как сырая вода.

Река служила главной канализацией, унося следы жизнедеятельности горожан, в нее спускали отбросы и отходы вредных производств. Река кормила многочисленных прачек, без нее не могли обойтись парижские кожевники, скорняки, красильщики.

Река была источником энергии. Все это растущее население, численность которого в середине XII века перевалила за десять тысяч человек, каждый день в том или ином виде ело хлеб — пироги, сухари, лепешки. Понятно, что готовый хлеб не могли привезти в Париж издалека, но не могли издалека доставить и муку, она неминуемо испортилась бы при транспортировке. В Париж подвозили только зерно — пшеницу, ячмень, овес, полбу, изредка рожь. И это зерно надо было быстро смолоть, чтобы накормить большой город. Для этого Сена вращала колеса десятков водяных мельниц, установленных, где только можно, — в пролетах мостов, на сваях, вбитых посреди реки, на опорах старых разрушенных мостов.

Колеса водяных мельниц были известны давно, но лишь в XI–XII веках, когда сеньоры добились возможности обязывать крестьян молоть зерно только на господских мельницах, началось массовое их применение и усовершенствование. Парижане вовсю пользовались плодами технического прогресса, плотно застроив мельницами Сену. Мельницы принадлежали как светским сеньорам — Гарландам, Ле Ришам, де Гентам, так и многочисленным духовным сеньорам — тамплиерам, аббатствам, капитулам коллегиальных церквей, госпиталям. Разумеется, они не сами организовывали помол, но сдавали мельницы в аренду мельникам. Мельник во Франции особый тип — балагур, весельчак и при этом плут, за которым нужен глаз да глаз. В деревнях мельницы, у которых скапливалась очередь крестьян, ждущих помола, становились своеобразными «мужскими клубами». Мы знаем об этом от Бернарда Клервоского, описавшего мельницы как гнезда разврата: здесь сквернословили, играли в кости, сюда приходили продажные женщины... Святой не любил полумер и призывал монахов вообще запретить все мельницы. Но вряд ли это в полном объеме относилось и к мельницам Парижа: у местных жителей было много других «клубов», и парижане давали достаточно поводов для обличений. Парижские мельники работали либо на рынок, либо сразу на производителей, парижские пекари со своими тележками дожидались своей порции муки на берегу, куда им ее доставляли на лодках.

Чем шире в XII веке было движение за обновление церкви и очищение нравов, тем строже соблюдались постные дни и тем больше требовалось рыбы. Рыбу давала все та же Сена. По воде купцы из Руана доставляли соленую и копченую сельдь, а позже и треску с северных морей. Но до того, как моряки усовершенствовали систему парусов, и до того, как отыскали тресковые банки в Северном море, морская рыба оставалась в Париже деликатесом, уделом элиты. К тому же ее подвоз прекращался с угрозой войны, а конфликтов между французским королем и герцогом Нормандским (он же — король Англии) в XII веке будет немало.