Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 65)

На выселках

С внешней стороны болот пейзаж был в основном сельский, но и здесь чувствовалось дыхание нарождавшегося большого города.

За болотами, прямо напротив бурга Сен-Мартен-де-Шан, примостился бург Сен-Лоран (святого Лаврентия), названный так по коллегиальной церкви, которая стояла на месте базилики меровингского времени. Мы почти ничего не знаем об этом населенном пункте в XII веке. В более поздние века, чуть ли не до самого XVII века, здесь жил скромный люд, в основном огородники. Многие держали рогатый скот и свиней, договариваясь с пекарями, владельцами таверн и гостиниц, разрешавшими собирать пищевые отходы для своих питомцев. Нет оснований полагать, что в более ранние века жизнь в этом предместье проистекала как-то иначе.

Сюда, за внешнюю линию болот, город старался извергнуть из центральных районов то, от чего желал избавиться[32]. На возвышении за бургом Сен-Лоран уже в XII веке располагалась королевская виселица, точнее комплекс виселиц, который впоследствии получит название Монфокон (Соколиная гора). Соколов там сменили вороны, постоянно кружившие над Монфоконом, поскольку тела не снимались с виселицы по нескольку месяцев, устрашая злоумышленников и показывая суровость королевского правосудия.

Если двинуться от бурга Сен-Лоран вдоль кромки ворот в сторону реки, то, пройдя немногим более километра в юго-восточном направлении, мы увидели бы мост Перрен, по которому можно было перебраться через топь в районе современной площади Бастилии, чтобы двигаться далее по дороге на Шарантон. Метров через сто, там, где от нее отходила другая дорога — в сторону города Мо, располагался женский монастырь Сент-Антуан-де-Шан (святого Антония-в-Полях), давший затем имя важнейшей улице Правого берега, да и самой крепости XIV в. — Бастилии, которая изначально называлась Бастид Сент-Антуан («укрепление святого Антония»). В конце XII века на монахинь Сент-Антуан-де-Шан была возложена ответственная миссия — они должны были содержать приют «раскаявшихся дев», госпиталь для проституток, которые добровольно, по состоянию здоровья или по приказаниям властей покидали город, отказываясь от своего ремесла.

Если же мы свернули бы от бурга Сен-Лоран на запад, то очень быстро подошли бы к странному поселку, не огороженному стенами, да и не нуждавшемуся в них. Бродяги и лихие люди обходили этот поселок стороной. Это была «маладри» Сен-Лазар (буквально — «болельня» святого Лазаря). «Болельня» — совсем не то, что госпиталь (напомним, что в средневековых госпиталях принимали несчастных и бездомных, давали им еду и кров, там можно было исповедаться, но некий медицинский уход предоставлялся там в последнюю очередь). Здесь же, в Сен-Лазаре, селились люди, заболевшие навсегда и оказавшиеся навсегда отрезанными от остального мира. Речь идет о поселении прокаженных.

Современная медицина считает проказу хроническим инфекционным заболеванием, поражающим кожу, слизистую оболочку, лимфоузлы, периферическую нервную систему. Эта болезнь известна человечеству с древнейших времен, упоминания о ней встречаются в Библии, она была распространена в галло-римский период (вспомним поцелуй, который даровал прокаженному в Лютеции святой Мартин Турский). В Средние века до начала эпидемий чумы и других болезней, обрушившихся на Европу в XIV веке, проказа, или лепра, считалась самой опасной болезнью — заразной и неизлечимой. В соответствии с предписаниями Моисея и с королевскими законами, заболевших лишали всех прав и имущества, изгоняли из дома и заставляли селиться в строго определенных местах — лепрозориях или деревнях для прокаженных.

С конца XI века прокаженные все чаще упоминаются в средневековых источниках. Возможно их, действительно, стало больше в связи с участившимися контактами с Ближним Востоком или с бурным ростом городов, который привел к скученности населения, что в условиях антисанитарии вызывало рост заболеваний. Но другой причиной могло быть повышение внимания к прокаженным в связи с движением за обновление церкви и некоторым изменением характера религиозного чувства.

Отношение к прокаженным было двойственным. Проказа внушала ужас и порождала реакцию отторжения. Ссылаясь на авторитет Библии, церковь объясняла проказу божественным наказанием за развратный образ жизни или, хуже того, за ересь: так Бог делал видимой греховность человека.

Поселения больных проказой были своеобразными «поселками мертвецов», поскольку диагноз лепры означал для человека исключение из сообщества живых, символическую смерть. В XII веке возник специальный ритуал удаления прокаженного. Больным проказой под страхом смерти запрещалось появляться в местах скопления людей (на базарах, в церкви, на мельницах и т. п.), покидать свое жилище без специального одеяния, мыться и стирать свои вещи там, где это делают здоровые люди, прикасаться к выставленным на продажу предметам. Разговаривать с людьми прокаженному полагалось только с подветренной стороны, есть и пить только из своей посуды, сожительствовать со здоровыми женщинами строго запрещалось, но его законной жене дозволялось последовать за ним в изгнание (как уже зараженной). Таким образом, прокаженных, как покойников, удаляли от живых и держали под неусыпным надзором, как еретиков, угрожавших погубить души ближних.

Но вместе со страхом прокаженные внушали к себе и другие чувства, ведь они были самым «подходящим» объектом христианской любви к ближнему. До конца дней своих обреченные на неимоверные страдания, они были в глазах общества ближе всего к Господу, и служить им, а в их лице Христу, считалось особым благочестивым подвигом. И самим прокаженным церковь навязывала мысль, что в их состоянии у них не осталось иной цели, как служить Господу. С конца XI века прокаженные обычно объединялись в союзы, подобные братствам. С ними вместе по этому завету служения Спасителю жили и здоровые люди, посвятившие себя уходу за больными. Это были миряне, мужчины и женщины, но жившие почти по-монашески. Многие из таких объединений вошли в орден святого Лазаря, который был создан в Иерусалиме в начале XII века для ухода за прокаженными.

Поселение прокаженных за парижскими болотами существовало с самого начала XII века, если не раньше, а в 1120-х годах приорат Сен-Лазар уже получил дарения. В 1147 году прокаженных, живших у приората Сен-Лазар, почтил своим присутствием король Людовик VII, направлявшийся в аббатство Сен-Дени, где должен был с алтаря святого Дионисия взять орифламму, знамя священной войны. Собираясь воевать с врагами веры Христовой, король посетил прокаженных и тем самым показал, что идет на войну с самыми чистыми помыслами, по-христиански смирив гордыню и исполнившись милосердием. Еще ранее его отец, король Людовик VI, в 1131 году разрешил приорату лазаристов устраивать ярмарку прямо около церкви на следующий день после дня Всех святых, 2 ноября. В этот праздник, день поминовения мертвых, согласно народным поверьям, мертвые выходят из могил общаться с живыми (отсюда современный Хеллоуин). Возможно, не случайно, ярмарка, доходы от которой должны идти в пользу «живых мертвецов» — прокаженных, начиналась именно в этот день. Людовик VII подтвердил эту привилегию, определив длительность ярмарки в восемь дней и обязав всех своих подданных и, в особенности, должностных лиц по первому требованию приходить на помощь организаторам ярмарки.

Филипп II Август, стремясь сконцентрировать ярмарочные доходы в своих руках, в 1183 году перенес эту ярмарку в Шампо, где к тому времени были построены каменные ряды крытого рынка. Но прокаженные не остались внакладе, получив в компенсацию 300 ливров ежегодной ренты (очень крупная по тем временам сумма). Видимо, доходы от ярмарки были весьма высоки.

Почему же Сен-Лазар, «юдоль скорби и страха», притягивал столь значительное число людей? Вспомним, что изначально ярмарки устраивались в местах паломничества в Ланди — Сен-Дени, в Сен-Жермен-де-Пре. Значит ли это, что лепрозорий почитался столь же святым местом, что и места почитания святых мощей? Или же более существенным были финансовые льготы, предоставляемые прокаженным? А может быть верны оба объяснения? Во всяком случае, после того как осеннюю ярмарку перенесли в Шампо, позади церкви святого Лазаря продолжала собираться ярмарка Сен-Лоран, названная так не столько по имени соседнего бурга, сколько потому, что она открывалась в день святого Лаврентия — 10 августа.

Парижане буквально соперничали друг с другом в дарениях прокаженным. Знакомый уже нам сенешал Гийом де Гарланд еще в самом начале XII века даровал им ренту в два мюида вина со своих виноградников, расположенных на Левом берегу (в районе современной улицы Гарланда), а также мюид зерна с его мельницы, установленной на мосту Мибрай. Дарения следовали и дальше. Постепенно лепрозорий святого Лазаря стал своего рода привилегированным поселком среди поселений прокаженных: аналогичные «болельни» возникали и на других периферийных участках Парижа — в районе Сен-Жермен-де-Пре на Левом берегу и аббатства Сен-Мор-де-Фоссе, расположенного в Венсенском лесу.

Сюда, к лазаристам, поступил, несмотря на сопротивление родных, рыцарь Анри де Фонтене в 1144 году, даровавший лепрозорию свое имущество. Через двенадцать лет, в 1156 году король Людовик VII подтвердил аналогичное дарение благородных дам — Эманжарты и Фреции, заболевших проказой сестер Анри де Фонтене.