Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 63)
Все это было показателем роста города, складывавшегося на Правом берегу и двинувшегося уже вдоль северной дороги, которая вела в сторону Клиши. Здесь начиналось то самое поле, которое, как мы помним, именовалось «полюшком» — Шампо. С востока оно было ограничено дорогой на Сен-Дени и примыкавшим к ней кладбищем Невинноубиенных (дез Инносан), с севера и запада доходило до болот, превращенных в епископские огороды, а его северную границу следовало бы искать в районе современной площади Побед.
Кладбище Невинноубиенных, о котором теперь напоминает лишь одноименный фонтан, имело репутацию самого древнего и самого «густонаселенного» в Париже. Когда в 1785 году по санитарным соображениям кладбище было закрыто, а кости перенесены в каменоломни Левого берега, здесь насчитали свыше 1.200.000 скелетов, это с учетом того, что наиболее древние погребения не сохранились. Долгое время не могли найти древних захоронений, пока при строительстве пересадочного узла и торгового центра Шатле-Ле-Аль не была найдена дюжина саркофагов раннего меровингского времени.
Помимо церкви Сент-Инносан (святых невинноубиенных младенцев), ставшей центром нового прихода, под управлением каноников Сен-Жермен-л'Осеруа, по-видимому, находилась и возвышавшаяся с XII века на кладбище восьмиугольная башня с шатровым верхом. Об этой кладбищенской башне Нотр-Дам-дю-Буа ходило много легенд. В XVI века считалось, что она была возведена здесь еще в те времена, когда Париж окружали густые леса с обитавшими там разбойниками. В этой башне якобы располагался маяк, указывавший дорогу путникам, в ночное время подходящим к Парижу, а также размещались дозорные, оберегавшие дорогу от врагов.
Жильбер де Мец в XIV веке рассказывал другую легенду: в Париже некогда жил богатый и гордый человек, который поклялся, что после его смерти ни одна собака не станет мочиться на его могилу. И он велел возвести высокую башню, которая и стала его усыпальницей. Как ни странно, вторая версия была ближе к истине — речь шла об одной из погребальных башен, возводимых в XII веке в Иль-де-Франс, в частности, во владениях графа Мелёна. Это были башни-оссуарии, хранившие останки, которые собирали из старых погребений. Ни башня, ни церковь, ни само кладбище не сохранились до наших дней.
Когда-то это было достаточно уединенное безлюдное место. Как мы помним, в начале XI века монахи монастыря Сен-Маглуар основали на северной оконечности кладбища свою часовню Сен-Жорж, чтобы хоронить вокруг своих монахов. Но постепенно район заселялся, и в XII веке монастырь переместился сюда полностью. С разрешения короля были даже выделены специальные пребенды для содержания священников, которые заботились бы о душах паствы — жителей самого настоящего городка, выросшего вокруг монастыря. Король пожаловал монахам право суда над жителями и «voyrie» — право административного контроля за застройкой и соблюдением правил городской жизни.
Что касается южной оконечности кладбища, то там, как это часто бывало, образовался стихийный рынок. Он становился все многолюднее, и во второй половине XII века живые и мертвые стали мешать друг другу. Многочисленные продавцы и посетители рынка устроили на «ничейном» кладбище свалку. По свидетельству современника здесь скрывались воры и справляли свое ремесло проститутки. Собаки и свиньи, сбежавшие со скотного рынка, разрывали могилы. Это было сделать тем легче, что для бедняков на кладбище выкапывались рвы, в которые опускали покойников без гробов и присыпали сверху землей с известью, а через несколько недель хоронили новых умерших. Так продолжалось до тех пор, пока король Филипп II Август, руководствуясь как благочестивыми, так и санитарными соображениями, не велел в 1187 году обнести кладбище высокой стеной.
Поле Шампо еще долго оставалось достаточно свободным от застройки, чтобы, например, устраивать там рыцарские турниры. Во время одного из них, 19 августа 1186 г., Джефри (или Жофруа), сын короля Англии Генриха II Плантагенета, был смертельно ранен[29]. В начале XIII века здесь при большом стечении народа были сожжены первые парижские еретики — ученики магистра Амори.
Мы знаем, что в 1137 году епископ Этьен де Санлис подписал с королем Людовиком VII договор о разделе и взаимном уважении прав на обнесенный канавой участок поля Шампо — к северу от «епископского рва». Речь шла о пространстве площадью всего 200 на 250 метров чистого поля. Почему этому акту придавалась такая важность, сравнимая с «межгосударственным» договором?
Ответ прост — рынок здесь существовал уже довольно давно, и совершенно ясно, что тот, кто был здесь хозяином, получал и новый и почти неисчерпаемый источник доходов, который нельзя даже сравнивать с традиционной поземельной рентой или судебными сборами. Отдав ярмарку Ланди в руки аббата Сен-Дени, не располагая настоящим рынком в Сите и не имея прав на рынок на Гревской площади, который принадлежал общине бурга Сен-Жерве, на равнине Шампо король решил наверстать упущенное. Епископ, несмотря на то, что его предшественники заручились немалым количеством грамот (по большей части фальшивых, хотя и мастерски сделанных), подтверждавших их незапамятные права на всю западную часть Правого берега, понимал, что лучше отдать королю многое, чем потерять все. Этьен де Санлис помнил, как несколько лет назад во время конфликта Людовик Толстый решительно присвоил себе вообще все епископские доходы. Более того, только окрепшая королевская власть могла гарантировать купцам, прибывавшим издалека, эффективную защиту в пути. А то, что купцы прибывали издалека, и что рынок Шампо известен уже давно, свидетельствовала грамота уже следующего короля, Людовика VII, от 1138 года, в которой упоминалось, что на этом рынке торгуют «mercatores» (купцы) и менялы. Термин «mercator» подразумевал торговца дальним, как мы бы сказали, «импортным» товаром. Появление лавок менял (аналогичных нашим пунктам обмена валюты) безошибочно указывало именно на дальнюю торговлю, что вызывало необходимость в счетных операциях обмена монеты разных сеньоров. Если местный рынок у ворот Бодуайе король с легким сердцем мог отдать Отель-Дьё, ведь речь там шла о торговле овощами и птицей, то торговлю на равнине Шампо он ни за что не выпускал из рук. Она давала баснословные прибыли. Высокие королевские и епископские поборы не мешали процветанию рынка, что, в свою очередь, обогащало местных жителей и стимулировало застройку. Уже в 1139 году в грамотах упоминается некая богатая женщина Аделин Гент, построившая прямо на рынке дом, где она устроила гостиницу для приезжих торговцев.
К югу от «епископского рва» располагалась площадка, куда пригоняли скот на продажу, именно отсюда свиньи убегали на пока еще не огороженное кладбище. Возводя стены вокруг кладбища, Филипп II Август построил к северу от «епископского рва» первые каменные крытые ряды для купцов, торговавших сукном. Таким образом, продажа скота, текстильных изделий, наличие менял — все это указывает не на обычный продовольственный рынок, но на своеобразную постоянную ярмарку.
Так, постепенно на протяжении первой половины XII века рос город, подойдя вплотную к линии болот, превращенных в возделываемые сады и огороды. Проселочные дороги обрастали домами, становясь улицами, затем между улицами постепенно начинали заполняться пустыри. Но развитие города затронуло и более отдаленные участки, расположенные уже за первым поясом болот.
Твердыни среди топей: Сен-Мартен и Тампль
Дороги, шедшие из Парижа на север, северо-восток и северо-запад, дойдя до пояса болот, превращались в настилы, где сколоченные доски перемежались с набросанными камнями. На островках среди болот, начинались владения монастырей.
Пожалуй, самым известным из них был монастырь Сен-Мартен (святого Мартина). Как уже говорилось, когда-то святого Мартина Турского, исцелившего в Париже прокаженного, почитали в аббатстве на Правом берегу. После норманнского погрома от аббатства ничего не осталось. В 1060 году король Генрих I заново основал монастырь в честь святого Мартина Турского, но уже вдали от городской суеты, в тихом месте, окруженном полями, о чем свидетельствовало и название — Сен-Мартен-де-Шан, аббатство святого Мартина-в-Полях (хотя это были не столько поля, сколько болотистые равнины). В этом уединенном месте, отстоящем от берега Сены на целый километр, развернулось большое строительство, которое ускорилось после 1071 года, когда аббатство было присоединено к могущественной бенедиктинской Клюнийской конгрегации.
Это было время начавшейся «папской революции» (именно в эти годы папский легат Гуго де Ди прибыл во Францию, чтобы бороться с симонией, в которой погрязли французские прелаты). Расположенное в Бургундии аббатство Клюни, в котором когда-то зародилось движение за обновление церкви, создало разветвленную конгрегацию, насаждая повсюду в Европе дочерние монастыри. Во главе этих монастырей клюнийский аббат ставил приоров, выполнявших роль наместников. Таким образом, приорат Сен-Мартен-де-Шан сразу же получил материальную поддержку и, что более важно, заручился громадным авторитетом Клюнийской конгрегации, находившейся во главе движения за церковные реформы. Неудивительно, что на Сен-Мартен-де-Шан посыпались обильные дары со стороны короля, графа Мелёна, чьи земли окружали монастырь, сеньоров Монморанси, Ле Ришей и других. В начале XII века приорат владел землями на берегу Сены и полученной в дар церковью на Монмартре.