Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 61)

ХII век ставил все новые проблемы перед старыми хозяевами Парижа. Они, как могли, адаптировались к новым условиям, чтобы, если не выиграть, то хотя бы не проиграть полностью. У Этьена де Санлиса это получалось неплохо. И, что показательно, он прекрасно понимал, как важно укрепиться на Правом берегу, в «деловой зоне» новой агломерации.

На холмах и болотах: расцвет правого берега

Топографический фактор и наследие древности

В XII веке, а может быть и раньше, население выплескивалось из Сите на Правый берег. Но мы уже знакомы с тем, как он обживался ранее. Характер заселения Правого берега во многом определялся естественными условиями. Вдоль берега Сены шла гряда небольших холмов аллювиального происхождения, а за ней равнина, переходящая в топкие берега старого русла Сены — легендарной Туделы, которую когда-то не смогли сходу преодолеть римские легионы, штурмовавшие город паризиев. Еще дальше начиналась череда уже настоящих холмов (или как их тогда называли «гор»): Менильмонтан, Бельвиль, Монмартр, Пасси.

Хотя прибрежные «холмики» (монтикулум, как они называются в латинских источниках), были заселены очень давно, осушение болотистой Туделы растянулось почти на тысячу лет, причем ее освоение шло с запада на восток. Под старым руслом Сены несся подземный поток, и в период сильных дождей вода вырывалась на поверхность и сливалась с ручьями, текущими с холмов и превращавшимися во время ненастья в грозные реки. Если еще и Сена выходила из берегов своего главного русла, то жители Правого берега могли спастись только на вершинах своих холмиков.

Григорий Турский рассказывал, что во время одного из таких разливов вода старицы поднялась настолько, что до базилики Сен-Лоран (святого Лаврентия), расположенной в районе нынешнего Восточного вокзала в конце Севастопольского бульвара, добирались лишь на лодках, причем одна из них потерпела самое настоящее кораблекрушение. Но и через семь веков, во время наводнения 1281 года, местное болото пересекали на лодках.

Осушение этих земель началось рано. Поначалу на отвоеванной у воды тверди устраивали общественные пастбища, затем огороды. Но долго еще делянки огородников обводили дренажными канавками для стока воды, несшейся с холмов. Позже, когда до этих мест дошла линия городских укреплений, окружавшие их рвы возьмут на себя роль коллекторов.

Мы уже знаем, что южнее острова Сите кромка Правого берега была слишком топкой, а севернее — слишком высокой, чтобы служить естественной пристанью. Единственным удобным местом для этого была бухта с песчаным берегом, расположенная напротив восточной части острова. Это место называлось «Грев» от grava — слова, по-видимому, кельтского происхождения, обозначавшее песчаную площадку, песчаный берег. Пологий спуск к воде был удобен для того, чтобы вытаскивать лодки на берег для разгрузки. Берег этот стали именовать Гревским портом. Очевидно, что достоинства Гревского порта, к которому примыкали незатопляемые холмы, были оценены задолго до прихода в эти места римлян. О давности обитания здесь людей свидетельствуют данные топонимики, а также существование в этих местах священных камней — мегалитов, почитавшихся с незапамятных времен. Сейчас эти камни не сохранились, но сведения о них дошли в самых разнообразных источниках.

Один из таких больших камней — менгиров — простоял в этих местах, вблизи церкви Сен-Жерве до середины XV века, пока толпа неугомонных студентов однажды ночью не выкопала его из земли и не отнесла на Правый берег, где устраивала вокруг него неприличные пляски. Мы знаем об этой истории из судебных отчетов, а также потому, что среди студентов был знаменитый парижский поэт Франсуа Вийон. Парижане, всегда острые на язык, окрестили этот камень Пет-о-Дьябль (Pet-o-Diable, наименее похабный перевод этого названия на русский язык — «Чертова тумба»). Были еще знаменитые камни Пьер-о-Ле перед церковью Сен-Жак-де-ла-Бушри и Пьер-о-Лар к северу от церкви Сен-Мерри. Народная этимология, исходя из того, что торговля рыбой близ Гревской площади велась около так называемого «Рыбьего камня» — Пьер-о-Пуассон — по аналогии объясняла и эти названия тем, что на камнях продавали соответственно молоко (lait) и сало (lard). Но латинское написание названия первого камня, Petra lata, к молоку не имеет никакого отношения — этим термином в средневековых текстах обычно обозначались дольмены. Название «Пьер-о-Лар», возможно, указывало на стелу, с изображением римских богов — ларов («камень с ларами»). Как мы помним, в раннехристианскую эпоху базилики возводились в непосредственной близости от языческих капищ с целью христианизировать места почитания старых богов. Пьер-о-Ле, располагавшийся перед церковью Сен-Жак-де-ла-Бушри, с конца XV века стал служить основанием для большого каменного креста. Но позднее, поскольку он затруднял движение, его передвинули вплотную к храму.

Пет-о-Дьябль был выкорчеван студентами, Пьер-о-Ле был уничтожен вместе с церковью Сен-Жак в начале XIX века, а о камне Пьер-о-Лар напоминает сегодня лишь название улочки, некогда длинной, а теперь сильно урезанной. По улице Пьер-о-Лар можно свернуть с улицы Сен-Мерри, и, совершив поворот, она через несколько десятков метров выведет на улицу Бобур, как раз напротив тыльной стороны Центра Помпиду.

Весьма вероятно, что в этих местах чтили какое-то солярное божество. Вспомним, какой костер разводили на Гревской площади на Иванов день, 24 июня. Несмотря на присутствие официальных властей (иногда и самого короля) в нем ясно видны языческие корни — сожжение жертвенных животных. Расположенные рядом с Гревской площадью церкви Сен-Жан-ан-Грев (святого Иоанна Крестителя) и Сен-Жерве-э-Сен-Проте (святых Гервасия и Протасия) отмечали свои престольные праздники в неделю летнего солнцестояния, 24 и 19 июня соответственно, то есть в дни, когда у многих народов чередой идут языческие обряды, посвященные обожествленному солнцу. В борьбе с язычеством церковь не только ставила свои базилики на местах старых капищ, но и придавала христианский смысл традиционным календарным праздникам.

С северной стороны холма располагалось старинное кладбище. На римской дороге, которая вела на север (ныне улица Сен-Мартен), находилась древняя капелла святого Петра. Около 700 года в ней упокоился святой Мерри (Медерик), аббат монастыря святого Мартина в Отёне, а позже на его могиле происходили чудеса. Сегодня величественное здание церкви Сен-Мерри, перестроенное в духе пламенеющей готики, удобнее всего рассматривать со стороны фонтана Стравинского перед Центром Помпиду.

Городок Святого Гервасия

В конце каролингской эпохи поселение, расположенное на холме Сен-Жерве, было обнесено укреплениями. Маловероятно, что эти укрепления могли защитить жителей от норманнов во время осады 885–886 годов, но о существовании тогда рва, частокола и укрепленных ворот нам говорит многое, в том числе топонимика.

Этот укрепленный городок — бург Сен-Жерве — имел трое ворот. У восточных ворот Бодуайе в XII веке располагался продуктовый рынок. Учитывая, что рынки часто возникали при кладбищах, можно предположить, что рынок Бодуайе перекочевал сюда с ближайшего кладбища при церкви Сен-Жан (остатков того древнего некрополя, где в меровингскую эпоху молились святые Мерри и Элуа). В 1157 году Людовик VII передал право на сбор торговых пошлин за городскими воротами больнице Отель-Дьё, представителям которой затем не раз приходилось отстаивать эту привилегию в спорах с королевскими чиновниками. На рынок доставляли свежие овощи с соседних полей, расположенных в Маре, свежую рыбу, гусей, которых жарили прямо на месте.

Северные ворота, ворота Сен-Мерри, выходили на старую дорогу Сен-Мартен, проложенную еще в римские времена. Известно, что эти ворота были сделаны в форме арки.

Южные, или Парижские ворота, выходили немного севернее Гревского порта, перед укреплениями Большого моста. Здесь традиционно располагался главный мясной рынок, где производили забой скота, пригоняемого в Париж.

В XI–XII веках территория бурга Сен-Жерве не подчинялась напрямую королю, сеньором этих мест был граф Мелёна. Во второй половине XI века граф Галеран II принимал участие в восстановлении церкви Сен-Жерве, поместив в ней монахов мелёнского аббатства святого Никасия. Лишь к концу XII века эти земли отошли под власть короля.

Когда проводилась реконструкция, баптистерий Сен-Жан-ле-Рон расширили, немного переместив в сторону Гревской площади. С этого момента баптистерий стал церковью Сен-Жан-ан-Грев, а несколько позже центром богатого прихода. Таким образом, к началу XII века мы можем с уверенностью говорить о существовании вокруг бурга Сен-Жерве пяти церквей — Сен-Мерри, Сен-Бон и Сен-Жерве, Сен-Жан-ан-Грев и Сен-Жак-де-ла-Бушри.

Об истории последней церкви нам известно немного. Сейчас от нее осталась лишь башня святого Иакова (тур Сен-Жак), пятидесятиметровая колокольня в стиле «пламенеющей готики», построенная в начале XVI века при Франциске I и ставшая одним из символов Парижа[26]. Сама церковь была снесена в XIX веке при прокладке улицы Риволи. Во время работ близ церкви был обнаружен фундамент древней базилики. Известно, что где-то на Правом берегу неподалеку от Сены в VIII–IX веках располагалось аббатство святого Мартина Турского. После норманнского разорения на развалинах старого аббатства или в непосредственной близости от них была построена часовня Сен-Жак (святого Иакова). Часовня находилась под духовной властью церкви Сен-Жермен-л'Осеруа, но где-то в 1110-х годах была передана приорату Сен-Мартен-де-Шан. Братия Сен-Мартен-де-Шан всегда предъявляла претензии на территорию, сегодня расположенную между мостом Менял (Понт-о-Шанж) и мостом Нотр-Дам и между улицами Сен-Дени и Сен-Мартен до пересечения с современной улицей Риволи. Вспомним, что в XII веке приорату принадлежал приход Сен-Дени-де-ла-Шартр на другом берегу Сены. Некоторые символические обязанности по отношению к приорату несли прихожане церкви Сен-Жак.