Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 18)
Можно сделать вывод, что в последовавшие десятилетия относительного затишья (283–358 годы), несмотря на понесенные потери, Париж сумел оправиться и восстановить, пусть и простую, но нормальную жизнь.
В этот период римские императоры, часто сменяющие друг друга, никогда не бывали в Галлии, отдав ее во власть своих приближенных. Так поступил и Диоклетиан, отправивший в эту провинцию своего наместника Максимиана. А тот видел спасение разваливающейся империи в усилении ее морской защиты, благодаря ему в районе современной Булони появился флот, способный защитить даже Британию. И все же Римская Империя вскоре была разделена на четыре части, а Галлия получила собственных правителей.
Одним из них был цезарь Констанций Хлор, который правил 12 лет (с 293 года) и, по словам римского историка Евтропия, снискал любовь галлов. При нем Галлия в административном отношении была поделена надвое: Париж остался в большей ее части со столицей в Лионе, вновь попав в подчинение городу Сансу. Так для Парижа в каком-то смысле вернулись времена до прихода войск Цезаря, когда паризии входили в союз с племенем сенонов.
Семьдесят лет правления новой династии Констанциев принесли Галлии почти полный покой и мир, но для этого времени не сохранилось никаких сведений о Париже. Очевидно, вдали от политических бурь город тихо и мирно здравствовал.
Неожиданное утешение: в Париже появляется своё вино
Император Панноний Проб (годы правления 276–282), названный «спасителем Галлии», нанес варварам ряд сокрушительных ударов и обеспечил мир Парижу и его округе. Но у Паннония есть и еще одна заслуга: именно он принес сюда то, что станет символом Парижа, его богатством и повседневной радостью — вино!
В правление Паннония Проба начался быстрый расцвет виноградарства в окрестностях города. Позже его инициативу развил император Домициан, заботившийся о повышении качества парижского винограда, который до этого не давал нужной тонкости вкуса. Более того, этот император запретил новое строительство на тех участках земли внутри города, где могли быть высажены виноградники. Это была целенаправленная политика пересадки виноградников с равнинных земель на менее плодородные почвы, где вино будет, пусть в меньших количествах, чем на юге, но лучшего качества.
Позднее, в середине IV века, император Юлиан Отступник в своих записках подтвердит, что в Париже есть свое вино, а на холме Левого берега растут фиговые деревья. С этого времени успех виноградарства станет неоспоримым на все последующие века.
Ностальгия по Лютеции императора Юлиана Отступника
На исходе этих семидесяти лет почти полной безвестности Парижа он вновь возникает в письменных свидетельствах: здесь появляется Юлиан, который расскажет нам о городе как очевидец. Римский император Юлиан Отступник в истории древнего Парижа сравним по значению только с Юлием Цезарем, который первым вписал город в историю. Юлиан жил здесь недолго, зимой 358–359 года и в 360 году. Но он был первым венценосцем, кто по-настоящему полюбил этот город и навсегда сохранил в своем сердце образ «дорогой милой Лютеции». Любопытно и несколько загадочно, что Юлиан называет город исключительно Лютецией, хотя к последнему веку Империи такое именование уже давно «обветшало», вытесненное названием Паризий.
В любви Юлиана к Лютеции много неразгаданного, как и в самой трагической судьбе этого удивительного человека, которого христианская Церковь постаралась очернить всеми возможными способами. Юлиан остался в истории с прозвищем Отступник, так как до него все императоры — преемники Константина Великого — были христианами (хотя в это время в Римской Империи христианство сосуществовало с традиционными языческими культами). Но Юлиан никогда не «отступал» от христианства, а хотел помешать его утверждению в качестве официальной религии. Он был и оставался до конца верен богу Солнца, Гелиосу, культу Митры, как и своей утопической мечте — реставрировать в Империи язычество.
Его появление в Париже было следствием невероятного переворота в личной судьбе: жестокий и коварный император Констанций II в 355 году сделал своего 25-летнего двоюродного брата Юлиана, прежде гонимого соперника, цезарем и отправил в Галлию во главе большой армии для защиты границ Империи от нападений германцев. Неожиданно для всех новоиспеченный цезарь решил избрать своей штаб-квартирой Париж, уже «съежившийся» на острове посередине Сены.
Талантливый военачальник и бесстрашный воин, Юлиан оценил редкие достоинства этого острова как важного стратегического пункта на скрещении дорог, первым разглядев его двойное назначение. Безопасный остров посреди широкой реки позволял быстро соединить или перегородить главные пути по суше и воде, дающие к тому же неограниченные возможности снабжения и коммуникации. Скорее всего, говоря о Париже как о маленьком городе, Юлиан подчеркивал контраст между его небольшими размерами и громадными преимуществами. Вероятно, Юлиан поселился в Сите, в здании, которое после многих преобразований станет нынешним Дворцом Правосудия, хотя «Дворцом Юлиана» парижане долго называли северные термы (термы Клюни) на холме Левого берега. Приведенная цезарем большая армия расположилась по обоим берегам реки (на острове ей негде было бы развернуться), что красноречиво свидетельствует о том, что здешние поселения не были полностью разрушены атаками германцев.
Похоже, Юлиан быстро воспылал любовью и нежностью к этому маленькому городу — уникальный случай в истории Империи. А может быть, эту любовь потом усилили воспоминания о пережитом здесь триумфе: ведь именно в Лютеции в 360 году римские легионеры провозгласили Юлиана императором!
Правда, не стоит упускать из виду, что Юлиан описывал город не по свежим впечатлениям, а вспоминая о нем во время похода против персидского царя Шапура II, и его личные свидетельства о Париже окрашены в ностальгические тона. Но этих воспоминаний у него накопилось немало, ведь в Париже Юлиан прожил дольше, чем в каких-либо других местах Галлии, и, по-видимому, он чувствовал себя здесь лучше всего. Свидетельства о Париже двух его друзей и соратников — историографа Аммиана Марцеллина и Орибазия, личного врача и библиотекаря императора, уже не столь личностно окрашены, как записи Юлиана.
Итак, в начале зимы 358 года после военного похода Юлиан обосновался в Париже, впервые сделав его резиденцией правителя Галлии. В созданном им образе Парижа отражается яркий портрет самого автора — блестяще образованного, привыкшего жить в мире книг и философских размышлений, увлеченного изучением природы. Юлиану, любившему просторные горизонты и открытую местность, не могло не понравиться в столице паризиев. Остров со своими укреплениями и мостами напоминал ему корабль, пришвартованный к двум берегам Сены.
Юлиан пишет, что он всегда любил Константинополь «как мать», что к Афинам он относился с благочестивым почтением, а к Лютеции — с тем же нежным чувством, что и к своему имению в Астакии. Он первым отметил особый микроклимат парижского региона, приписываемый географами морскому влиянию. Юлиан оценил в Париже и прозрачность света, и чистоту воды, и умеренность климата, «благотворные для развития ума и трудов духа». Все эти замечания делают честь его наблюдательности и доказывают его неподдельную любовь к Парижу. Вот как подробно и обстоятельно он описал полюбившийся ему город в «Мисопогоне»:
«Случилось так, что в ту зиму я остался на зимних квартирах в моей дорогой Лютеции. Именно так кельты называют крепость паризиев. Это небольшого размера остров, расположенный посреди реки. Его окружают со всех сторон высокие валы. Туда можно проехать по деревянным мостам, перекинутым на оба берега...Редко случается, чтобы река эта обмелела или слишком разлилась; обычно ее уровень одинаков и зимой и летом, что делает воду очень приятной и чистой на вид и на вкус, если захочешь ее выпить. Зима там также повсеместно умеренная, то ли из-за тепла, идущего от океана, то ли по какой-либо другой причине, которую я не знаю. Жители этой области имеют возможность наслаждаться более солнечной зимой, чем остальные жители страны. Они возделывают отличные виноградники, а некоторые уже научились успешно выращивать в этом климате смоковницы, укрывая их зимой, если можно так сказать, рубашкой из снопов».
Юлиан отмечал неустойчивость климата парижского региона, возможность здесь весьма суровых зим — таких, какая выдалась как раз в 358–359 году. Он жаловался, что тепла подземной печи ему не хватало, и его комнату по ночам дополнительно согревала жаровня. Юлиан писал:
«Эта зима была суровее обычных, река гнала словно бы мраморные плиты, замерзшие блоки этой белой массы, громадные, налезающие друг на друга, мостящие почти сплошной проход по течению».
Еще одно любопытное свидетельство об обычаях галлов и климате страны мы находим у Аммиана Марцеллина, посетившего Галлию до приезда сюда Юлиана:
«У галлов принято перебираться в деревню лишь после середины июля, а до тех пор надо сдерживать свое нетерпение. Военные операции не могли начаться, пока таяние снегов и льда не позволяло прибыть галлам из Аквитании».
Общеизвестно, что сегодня парижане традиционно не уезжают в отпуск из Парижа до национального праздника 14 июля; отдыхают, в основном, в августе. Но за этим, казалось бы, вполне прагматическим обычаем стоит, оказывается, традиция длиною в 17 веков! Не в этом ли причина, что только этот праздник привился из всего множества гражданских торжеств в честь Французской революции, которые на протяжении ста лет пытались установить власти во Франции?