Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 19)

Из того, что Юлиан рассказал нам о Лютеции, мы можем сделать вывод, что он наслаждался жизнью в этом городе, деля свое время между государственными делами и служением музам. Сну он отдавал только треть ночи, а потом выбирался из постели (она представляла собой обычную рогожу, покрытую звериными шкурами) и садился за работу при свете масляной лампы. Именно об этой лампе его друг Аммиан Марцеллин писал: «Она могла бы многое рассказать нам о нем, если бы умела говорить». Что может быть трогательнее этого топоса: молодой цезарь, размышляющий возле убогого светильника, в то время как весь город вокруг спит мирным сном?

Чему же посвящал Юлиан эти тихие часы? Изучению философии и римской истории, вопросам управления империей, чье плачевное состояние его удручало; он писал сочинение о видах силлогизмов, а еще письма друзьям... Кроме того, именно в ночные часы он читал донесения префектов, готовил приказы на завтра, работал над трактатом об осадных машинах. Как только всходило солнце, Юлиан призывал секретарей и диктовал приказы префектам, инструкции военным командирам, рекомендации казначеям, поучения магистратам, директивы смотрителям мостов и дорог. Он диктовал без конца, почти не оставляя себе времени на еду; он лично контролировал все и вникал в мельчайшие детали. Один из его адресатов написал ему:

«Ты сражаешься так, как если бы тебе было нечего больше делать, и живешь среди книг, как если бы ты находился в тысяче лиг от полей сражений».

О чём умолчал Юлиан

Этот разносторонне образованный правитель Галлии в своих записках неизменно представлял галлов как грубых неотесанных вояк, как полу-варваров — «суровых, нечувствительных к любви, упорных и несгибаемых в своих решениях, отмеченных ужасающей грубостью». Похоже, однако, что Юлиану импонировала их простота. Именно в Лютеции он отпустил бороду, сделавшую его похожим на варвара и придавшую величавость его простоватому лицу; позднее он упорно носил бороду, не обращая внимания на насмешки. Военные успехи привлекали к нему молодых образованных людей, полных энтузиазма; среди них были и философы, поэты, ученые, образовавшие вокруг Юлиана подобие двора. «Они приезжали погреться в лучах его нарождающейся славы», — писал современник. Так Париж благодаря Юлиану впервые становится обителью муз и учености!

Поразительно, что Юлиан с его пытливым умом, писавший ночи напролет, умолчал о контактах с образованными парижанами, язычниками или христианами, и ни разу не упомянул о христианских общинах. А ведь в это время, согласно полу-мифологической генеалогии, во главе церковных структур в Париже стоял уже шестой по счету епископ по имени Викторин. В ряде новейших исследований Викторин фигурирует как первый епископ Парижский, занявший кафедру примерно в 346 году. В 360 году здесь соберется собор галльских епископов, который осудит арианство как ересь и примет «Символ веры» Никейского собора. Приверженцем этой формы христианства — арианства — был властвующий соперник Юлиана, император Констанций II. Тогда Юлиан еще не афишировал своей враждебности к христианству и не решился запретить проведение этого собора в Лютеции, ставшей местом важной победы церкви. Но уже 6 января 361 года Юлиан провозгласит эдикт о религиозной терпимости, который уравнивал в правах язычество и христианство, чем наживет в лице христианской церкви непримиримого врага.

Расчет императора Констанция II, что неопытный военачальник потерпит позорные неудачи, не оправдался: Юлиан одержал блестящие победы над франками и алеманнами. Римский историк Аммиан Марцеллин, друг и соратник цезаря, писал:

«Юлиан явился на поле брани из тенистых аллей Академии, и, поправ течение холодного Рейна, пролил кровь и заковал в кандалы руки царей, дышащих убийством».

Лютеция поднимает на щит Юлиана

Мы приближаемся к самому драматичному эпизоду последнего века Римской Империи, для которого Париж послужил достойной сценой.

В январе 360 года в Галлию прибыл посланец Констанция II с приказом сниматься с зимних квартир и отправляться на войну с персами; при этом согласия Юлиана никто не спрашивал. Весть о приказе распространилась по Галлии с быстротой молнии и привела солдат в уныние. Согласно заключенным контрактам, они должны были принимать участие в коротких военных операциях, но зимой имели право оставаться дома. В их глазах отправка на Восток на неизвестный срок и без их согласия была равносильна депортации. Повсюду солдаты совещались между собой, что не предвещало ничего хорошего. К тому же, как писал очевидец Аммиан Марцеллин, «матери, родившие детей от солдат, показывали им новорожденных и умоляли своих супругов не покидать их». Большинство солдат этой армии были местными жителями, которые вовсе не хотели расставаться ни с Галлией, ни с Юлианом, сумевшим завоевать их уважение и доверие.

Юлиан оказался перед ужасной дилеммой: невыполнение приказа императора было бы посягательством на августейшую власть, но попытка заставить солдат выполнить приказ неизбежно вызвала бы мятеж в армии. Тогда восставших солдат переместят в другие провинции, чем воспользуются варвары: Галлия будет разграблена и опустошена, может быть, даже потеряна для Империи.

Стремясь предотвратить бунт, Юлиан уговаривал императора в письмах отменить приказ или хотя бы не назначать сбор войск в Паризиях. Но все его доводы были отвергнуты, причем император угрожал Юлиану опалой в случае неповиновения. Такова была его месть слишком возвысившемуся сопернику, которого Констанций II решил унизить и лишить авторитета.

На всех дорогах, где шли солдаты, собирались толпы стенающих людей: повсюду стоял крик и плач, галлы умоляли своих защитников не покидать их. Когда войска собрались в предместьях Паризиев, их ожесточение достигло предела. В этой взрывоопасной ситуации Юлиан попытался успокоить солдат, уговорить их подчиниться приказу. Напомнив своим бывшим соратникам о победах, одержанных вместе, он обещал им, что Констанций II вознаградит их лучше, чем это мог бы сделать он, одарит их невиданными щедротами. Затем Юлиан решил смягчить удар, позволив им взять с собой жен и детей, причем их проезд готов был оплатить за казенный счет, предоставив, к тому же, все повозки и всех мулов императорской почты.

В этот же вечер Юлиан пригласил командиров на прощальный ужин к себе во дворец, выслушал их жалобы и обещал передать их императору. Когда командиры когорт рассказали своим людям о сочувствии Юлиана, их горечь только усилилась. «Все проклинали жестокую судьбу, которая отрывает их от столь доброго командира, а также от родной земли». И вот ночью ко дворцу Юлиана направилась огромная толпа солдат, которые хотели увидеть напоследок и поблагодарить цезаря, надеясь, что он найдет выход. Но Юлиан решил, что настал его последний час, и солдаты пришли расправиться с ним. Цезарь даже спрашивал своих советников, следует ли ему защищаться или сразу дать себя убить. Юлиан оставил нам драматическое описание этой ночи, которую другой современник назвал «ночью священной». Цезарь уединился в дальней комнате и предался медитации, а затем его охватил глубокий сон. Во сне ему явился гений-хранитель Империи и римского народа[8] и с упреком сказал:

«Юлиан, уже давно я тайно нахожусь в прихожей твоего дома, куда пришел, дабы возвысить тебя. Много раз я чувствовал, что ты отвергаешь меня, и уходил. Если сегодня я опять не буду принят, вопреки желанию большого числа людей, я уйду, охваченный печалью. Но запомни крепко в глубине твоего сердца: в этом случае я больше не останусь с тобой».

После этого громкие крики солдат разбудили цезаря, который бросился к одному из окон, выходившему на площадь перед дворцом, и, открыв его, услышал: «Да здравствует Юлиан Август!»

Только теперь Юлиан понял, что его осаждают не враги, а сторонники, и увидел в зимнем небе Юпитер, излучающий особый свет... Он напишет о пережитом в этот час: «Я испросил у Бога знак его воли. Он сразу же дал мне его. Он приказал мне не противиться воле солдат». К 9 часам утра, убедившись, что все усилия успокоить народ тщетны, Юлиан приказал открыть двери дворца. Ворвавшаяся толпа в бешенстве бросалась на него при всякой попытке успокоить и отговорить от опрометчивого шага. Лишь под угрозой смерти Юлиан наконец дал им согласие.

Под громкие приветственные крики воины поставили Юлиана на щит, высоко подняли его и торжественно провозгласили «Августом». Именно таким способом избирали своих королей варвары, и этот ритуал был явным знаком конца господства Рима и наступления новой эпохи.

Римские порядки требовали, чтобы император был коронован металлическим венцом, отличным от обычной диадемы, которую он носил как цезарь. И здесь Юлиан вновь предпринял отчаянную попытку, теперь уже последнюю, уйти от судьбы. Когда легионеры спросили, есть ли у него подходящий венец, он ответил отрицательно. Тогда ему предложили использовать какое-нибудь украшение жены, но Юлиан возразил, что это было бы «неподходящей приметой для первого момента власти». Кто-то протянул ему «фалеру» — металлическую цепь, которой украшали головы коней, но он снова нашел возражение: «это было бы недостаточно благородно». Наконец, «некто по имени Мавр, в ту пору гастат петуланов, сорвал с себя цепь, которую носил как знаменосец», и, незаметно подойдя сзади к Юлиану, возложил ее на голову нового властителя. В согласии с обычаем, Юлиан объявил, что жалует каждому солдату по пять золотых монет и фунту серебра, чтобы отпраздновать это событие, и только после этого легионеры согласились разойтись.