Павел Уваров – Когда Париж еще не был столицей (страница 1)
Павел Юрьевич Уваров
Сусанна Карленовна Цатурова
Когда Париж еще не был столицей
Предисловие от авторов
История Парижа никогда не будет написана, если речь идет об исчерпывающем исследовании, после которого возвращаться к теме не имело бы смысла. Этот город всегда будет раскрываться новыми гранями для всех тех, кто или живут в нем, или посещали его, или читали о нем, или разглядывали его на картинах импрессионистов, или видели его на экранах, или воссоздавали его образ по напевам шансонье или мелодиям оперетты. Париж будет очаровывать и разочаровывать, привлекать и отталкивать, радовать и утомлять. Так было с незапамятных времен, когда он еще только обретал свое место в сердцах людей, причем не только во Франции, но и в других краях, порой, весьма удаленных.
Историк может сколь угодно долго повторять, что «Париж — это еще не вся Франция», но заниматься историей Франции и не интересоваться Парижем невозможно.
Оба автора этой книги не считают себя узкими специалистами по истории Парижа. Но каждый из нас, изучая историю Франции XIV–XVI веков, неоднократно обращался к парижской истории. У нас сформировался «свой Париж», знакомый нам на основании источников, с которыми мы работали — постановлений Парижского Парламента, эпитафий знатных парижан, описаний торжественных въездов королей в город, дневников современников, нотариальных актов, документов Парижского университета и т. д.
Париж, открывающийся взору современного человека, это в основном город XIX — начала XX веков, но сохранились особняки XVIII и даже XVII веков. От тех времен, которые изучаем мы, в Париже осталось не так много. Но мы могли бы с удовольствием показать следы «нашего Парижа», например, заглянуть в какое-нибудь вполне современное кафе на улице Ломбардцев и, спустившись в подвал, продемонстрировать своды XIII–XIV веков, доказав, что внешне относительно новые дома имеют средневековые корни, как и вся парижская история.
Мы многое могли бы рассказать об этом городе: мысленно провели бы читателей по залам и закоулкам Дворца Правосудия в Сите, по лабиринтам улочек университетского Латинского квартала, по шумной Гревской площади. Могли бы рассказать про то, как холодной зимой 1408 года у секретаря Парижского Парламента замерзли чернила в чернильнице и потому судебные слушания отменили, или как утром 24 августа 1572 года, в день святого Варфоломея на кладбище Невинноубиенных зацвел сухой боярышник, что было воспринято парижанами как знак небесного одобрения расправы, учиненной над гугенотами. Мы могли бы рассказать и о том, как Париж ссорился с королями и как он с ними мирился, могли бы поведать многое об одежде парижан, об их развлечениях, об излюбленных тавернах, о самых красноречивых проповедниках, о нравах преступного мира и о шедеврах зодчества и еще о многих и многих вещах и секретах, знакомых нам по тем текстам, с которыми мы работали. Будем надеяться, что нам еще представится такая возможность.
Для тех периодов истории, которыми мы занимаемся, роль Парижа как столицы Франции, ее сердца, была очевидна и никем не оспаривалась. Но так было не всегда. Как минимум двенадцать веков своей ранней истории Париж существовал, не имея устойчивого положения столицы Галлии или Франции. Можно ли было уже тогда предвидеть его столичное будущее? Множество историков — краеведов, патриотов своего города, бравшихся писать историю Парижа, отвечали на этот вопрос однозначно положительно. Да и читатели ждут рассказа об успехе, предопределенном самой историей. Ведь открывая детектив, мы можем с замиранием сердца следить за изгибами сюжетной линии, будучи при этом уверены, что в конце имя преступника станет нам известно.
Об этом писал Борис Пастернак:
Бдительные литературоведы впоследствии указали на ошибку поэта: пророком историка назвал не Гегель, а другой классик немецкой философии — Ф. Шлегель, но это не лишает данное наблюдение справедливости. Мы, действительно, «предсказываем назад», и совсем отказаться от этой привычки нам практически невозможно. Но историк не должен, подобно нерадивому школьнику, подгонять задачку под известный ответ. Иначе нам не понять, как, почему и когда Париж все-таки стал «нашим Парижем» — тем городом, который знаем мы, или же тем, который предстает взору современного туриста.
Вот почему мы взялись писать о периоде, в истории которого мы не являемся специалистами, но без него судьбу великого города понять невозможно. Эта работа для нас была непривычная и трудная, ведь источников сохранилось мало — сплошные легенды и предания, отрывочные сведения хронистов и редкие находки археологов. Вопреки тому, чем мы занимаемся в нашей обычной профессиональной деятельности, нам приходилось сплошь и рядом опираться на эту зыбкую почву; мы понимали, что у наших заключений устанавливаются порой весьма своеобразные отношения с научной истиной. Единственным утешением для нас было то, что жители «нашего» позднесредневекового Парижа свято верили в эти легенды и, не замечая в них противоречий, почитали их истиной.
В итоге работа оказалась для нас хоть и трудной, но интересной и поучительной. Надеемся, что и нашим читателям она будет небесполезна.
Природные декорации Парижа
Историю любого города определяют природные условия — рельеф, климат, ландшафт. Изучать историю рождения города целесообразно с доисторических истоков и до появления первых поселенцев. Парижская земля менялась и до прихода сюда людей, а потом — под их воздействием. Нам потребуются воображение и данные геологии, археологии, географии, чтобы проследить эти изменения.
Бессловесная история
200 миллионов лет назад на месте Парижа плескались соленые воды моря, затем — древнего озера; здесь водились крокодилы и черепахи. Позже на этой земле, при тропическом климате, водились лемуры и различные грызуны, на пальмах гнездились древние птицы.
Отступив, вода обнажила толщу донных отложений, спрессованных в плотный известняк и песчаник. Затем десятки миллионов лет текущая вода и ветер дробили эти скальные породы, создав сложный холмистый рельеф.
Два миллиона лет назад, как и сейчас, здесь уже была широкая равнина, покрытая наносами могучих рек, которые позже назовут Сеной, Марной и Бьеврой. Они прорезали террасы в донных отложениях — песке, глине и гальке. А при слиянии Бьевры с Сеной за 10 тысяч лет скопился слой речных осадков толщиною в 8 метров (сейчас там набережная Сен-Бернар с парком). Похолодание этого времени вызвало наступление с севера льдов, которые лишь немного не достигли долины Сены, а когда льды отступили (в последний межледниковый период), здесь впервые появился человек. Об этом свидетельствуют находки грубо обработанных кремневых орудий эпохи палеолита — его нижнего, шельского периода (названного так по местечку Шель в пригороде Парижа).
При новом похолодании люди покинули эти земли, ставшие тундрой, где водились лемминги, крупные олени и мамонты; целый скелет мамонта был найден при раскопках сквера Монтолон, а фрагменты бивней — близ площади Опера. Когда тундру сменила степь, сюда пришли табуны бизонов и диких лошадей.
Между двумя рукавами Сены рождались острова и главный среди них — остров Сите, который обеспечивал переправу через реку с юго-запада на северо-восток. Остров имел продолговатую вытянутую форму, напоминающую остроносый корабль. Через много веков корабль станет символом Парижа: на гербе города он появится украшенным горделивым девизом «Качается, но не тонет» (лат. «Fluctuat nec mergitur»). А еще позднее непотопляемый корабль отразится в очертаниях домов Парижа, которые выходят на все площади города своим остроносым углом.
С судами связана и древнейшая неолитическая стоянка на территории Парижа. Возле прекрасного парка Берси (на юго-востоке города) есть улица Берсийских пирог: здесь во время раскопок 1990–1992 гг. было обнаружено береговое поселение времен неолита.
Недалеко от впадения Марны в древнее русло Сены найдено двенадцать челнов, напоминающих индейские пироги, выдолбленных из цельных дубовых стволов. Радиоуглеродный анализ позволил определить их возраст — 4482–4445 гг. до н. э. Среди находок попадаются привозные вещи: топоры из зеленого камня, медные фибулы. Судя по сохранившимся снастям, древние берсийцы были превосходными рыбаками. Но они также охотились на дичь на лесистых склонах: при раскопках обнаружены каменные наконечники копий и стрел, фрагменты тисового лука. Плодородная земля речной поймы позволяла заниматься примитивным земледелием: в Берси был обнаружен наконечник мотыги, сделанный из крепкого оленьего рога.
В окрестностях Парижа найдено полсотни коллективных захоронений людей, возраст которых — IV–III тыс. до н. э. Эти земли не обошли стороной и народы, оставившие о себе память загадочными мегалитами[1], распространенными вдоль Атлантического побережья Европы. Ни одно из этих каменных сооружений не сохранилось в Париже до наших дней, но средневековые горожане застали их, запечатлев в топонимике и в легендах.
Местоположение Парижа способствовало обмену товарами между северными (белгскими) и южными кельтскими племенами, в пределах так называемого «галльского шестиугольника». В случае опасности эту связь между двумя частями Галлии можно было перерезать, заблокировав переправу через Сену.