Павел Тарарощенко – Отражение в действии (страница 19)

Пошаговое усложнение – задания становятся сложнее по мере того, как ребёнок осваивает принципы.

– То есть это не просто игра, – тихо сказала Лена, – а способ научиться понимать «почему так».

– Именно, – подтвердил Алексей. – Давыдов считал, что через такие упражнения формируется научное мышление. Ребёнок начинает понимать законы, а не заучивать факты.

Он разложил перед мальчиком ещё несколько деталей:

– Попробуй сам собрать фигуру, следуя своей логике. Я буду наблюдать.

Мальчик начал пробовать, анализируя результаты своих действий. Алексей объяснил Игорю:

– Ключевое – не дать готовый алгоритм. Ребёнок сам делает шаги, исследует, делает выводы. Так формируется активная мыслительная позиция, способность самостоятельно решать задачи.

Игорь наблюдал за сыном и тихо подумал:

– Вот это… настоящий способ научиться думать, а не просто делать то, что скажут.

Алексей улыбнулся:

– Именно. Давыдов учил создавать условия, чтобы ребёнок становился исследователем, а учёба превращалась в процесс открытия, а не механического повторения.

Лена слушала, держа чашку в руках, слегка наклонившись к Алексею:

– А нейропсихология?

Алексей глубоко вздохнул, глядя на старый телевизор с западными боевиками, который всё ещё стоял на полке:

– Она красива в теории, – сказал он, – но реальность такая: нейроны – это не человек. Не мозг думает, а человек через мозг. Когда начинают сводить всё к биохимии, к картам активности мозга, – это тот же редукционизм. Человека разлагают на элементы, а его жизнь, смысл, творчество, воля остаются вне поля зрения.

Игорь посмотрел на сына, на Леныное лицо и тихо пробормотал:

– Так вот почему я никогда не понимал этих тренингов. Всё как игрушки, а жизнь настоящая совсем другая…

Алексей кивнул, чуть улыбнувшись:

– Советская психология – другое. Она видит человека как активного субъекта, творца, как того, кто развивается в обществе, через деятельность и речь. Не через тесты и стимулы. Даже ребёнок, которого мы наблюдаем, – не просто объект наблюдения. Через обучение, задавание задач, диалог, мы можем развивать его мышление, творческое начало. И это работает с любым человеком – взрослым или ребёнком.

Лена отставила чашку, слегка поразившись:

– И получается, всё буржуазное… – она замолчала, не находя слов.

Алексей кивнул и поставил коньяк на стол:

– Да. Оно красиво звучит, как наука, как прогресс. Но оно лишает человека самостоятельности мышления, превращает в набор программ, скриптов, реакций. В этом и трагедия: люди думают, что развиваются, а на самом деле лишь обучаются подчиняться чужим шаблонам, рекламе, модным идеям.

Сын дернулся, уронив шоколадку, и Алексей мягко улыбнулся:

– Смотрите, даже это – элемент развития. Он учится, он пробует, он действует. В буржуазной психологии его просто измерили бы и оставили с графиком. А здесь… здесь начинается настоящая жизнь, мышление, творчество.

Игорь смотрел на сына, потом на Алексея, и впервые почувствовал, что понимание мира не обязательно приходит через телевизор, тесты или журналы. Оно приходит через внимание, через наблюдение, через диалог и действия.

Вечер опустился на квартиру Игоря. За столом лежал торт по-киевски, рядом стояла бутылка коньяка. Игорь разрезал торт, сын держал маленькую вилку, Лена аккуратно расставляла чашки. Алексей внимательно наблюдал за ними, его профессиональный взгляд быстро считывал все детали: как они сидели, как распределяли внимание, как велась беседа.

– Лена, – начал Алексей с улыбкой, – вы спрашивали о подходах, о методах. Давайте я попробую сразу провести маленький «разбор полётов».

Он взял торт, разрезал кусок и положил его на тарелку сына, прежде чем продолжить.

– В буржуазной психологии есть множество школ, каждая по-своему пытается объяснить человека. Фрейдизм, например, опирался на бессознательное и сексуальные импульсы. Он разложил психику на ид, эго и суперэго и полагал, что всё поведение определяется скрытыми желаниями. Советская психология считала это упрощением. Фрейд редуцировал человека, превращал его в набор инстинктов, игнорируя социальное и историческое.

Игорь кивнул, не полностью понимая все термины, но чувствуя, что речь шла о его собственной жизни.

– Бихевиоризм, – продолжил Алексей, – учил, что всё поведение – результат стимулов и реакций. Всё, что человек делает, обусловлено внешней средой. Это удобно для экспериментов, но человек не только стимул-реакция. Советская школа считала, что сознательная деятельность, речевое мышление, исторические и социальные условия формируют личность, а не только «нажатие рычажка».

Он посмотрел на сына, который играл с вилкой, и тихо улыбнулся.

– Гештальтпсихология учила видеть целое, структуры и конфликты внутри личности. На первый взгляд это казалось глубоким, но оставалось абстракцией. Не объяснялось, почему формируется именно такое целое и как оно связано с социальными условиями.

– Трансактный анализ, гуманистическая психология, трансперсональная психология, юнгианская аналитическая психология – все эти школы концентрировались на внутреннем мире, архетипах, самореализации, внутреннем росте. Но они игнорировали историческое и материальное основание жизни человека. Они создавали миф о «сильной личности», которая могла быть полностью автономной, хотя реальная жизнь показывала, что человек всегда ограничен социальными и экономическими условиями.

Алексей сделал паузу, посмотрел на Игоря:

– Когнитивная психология утверждала, что мышление – это переработка информации, что человек – вычислительная машина. Это редукционизм, подобный бихевиоризму, только на уровне «мыслящего мозга». Она не объясняла, как человек формирует цели, как он меняется через совместную деятельность, речь и социальное взаимодействие.

Он положил руки на стол и взглянул на Лену:

– Советская психология исходила из принципов марксистско-ленинской материалистической школы. Она рассматривала человека как активного субъекта, который формируется в деятельности, в истории, в коллективе. Здесь не было «бессознательного» Фрейда, архетипов Юнга, нейтрального «мыслящего робота» когнитивной психологии. Всё было связано: речь, мышление, действия, эмоции, общество, культура. Человек развивался через деятельность, через преодоление трудностей, через использование инструментов и социального опыта.

Игорь посмотрел на сына, на торт, на видеокассеты с западными боевиками, аккуратно уложенные на полке. Алексей кивнул на них, словно говоря без слов: всё это – продукты культуры, которые формируют восприятие, мышление и поведение, но не заменяют настоящего развития.

– И главная разница, – продолжил Алексей, – в том, что советская психология учила человека быть творцом, а не объектом внешних воздействий. Она формировала способность анализировать, планировать, преобразовывать мир и себя в нём. Все буржуазные школы – это попытки заглушить активность, предложить готовые схемы, скрипты, мифы о свободе, которая на деле оказывалась иллюзией.

Игорь поднял взгляд:

– Так… получается, мы с сыном, с вами… мы должны учиться думать сами, а не по фильмам или телевизору?

– Именно, – кивнул Алексей. – Через речь, через совместную деятельность, через осмысленные действия человек возвращает себе мышление. Не навязанное, не чужое. Именно это отличало советскую школу – от Фрейда до когнитивной психологии.

Лена тихо улыбнулась, держа сына на руках:

– И мы можем это использовать дома?

– Да, – ответил Алексей. – И с ребёнком, и со взрослыми. Всё, что вы делаете вместе, всё обсуждаете – это практика, развитие мышления, формирование самостоятельного человека, а не пассивного субъекта внешних стимулов.

Он сделал шаг назад, посмотрел на семью: Игоря с тортом, сына с шоколадкой «Марс», Лену с чашкой чая. В этой простой сцене бытового вечера Алексей видел и социальное, и культурное, и психологическое измерение.

– А если кто-то спросит, – тихо добавил он, – почему мы не смотрим на психику как на набор сигналов или бессознательных желаний… просто скажите: «Мы учимся быть творцами своей жизни».

Семья сидела молча, осознавая тяжесть и широту сказанного. Торт, коньяк, вечерний шум за окном – всё казалось мелочью, а на самом деле было частью того, что формировало мышление, сознание и способность действовать.

Алексей улыбнулся, видя, что простая семейная сцена превратилась в наглядный урок советской психологии, контрастирующий с буржуазной.

Глава 10.

Кухня дышала теплом. Лена убирала со стола тарелки, Игорь крутил вилку в руке, сын уже возился с игрушкой под столом. В телевизоре глухо шёл вечерний выпуск – мелькнул Кашпировский, крупным планом, с тем самым взглядом, от которого раньше замирала вся страна.

– Слушай, – сказала Лена, не оборачиваясь, – а ведь я помню, как он по телевизору людей лечил. Мама к экрану ставила воду, говорила, что потом болеть не будет. И правда, будто легче становилось…

Игорь усмехнулся: – Ну да, массовый гипноз. Я тоже помню – соседи сидели перед экраном, как в церкви.

– Не смейся, – сказала Лена, садясь обратно. – У меня подруга недавно ходила к бабке в Переделкино. Та сказала, что с неё сняла «родовое проклятие». И, представляешь, у той потом дела пошли лучше!

Игорь фыркнул: – Может, просто совпадение.

– Может, – Лена пожала плечами. – Но всё равно странно. Как будто что-то работает, хоть и не объяснишь.