Павел Тарарощенко – Отражение в действии (страница 12)

Он поставил кружку на стол и заключил:

– Вот потому я и говорю, Игорь: борьба с этим злом – не просто работа милиции. Это работа за человека как вид. За разум, за культуру, за возможность быть больше, чем набор рефлексов.

Молчание повисло над комнатой. За окном падал снег, и казалось, что всё сказанное растворяется в белом мраке, но оставляет след – как гравюра в сознании.

Алексей потянулся, поправил книгу на коленях и тихо сказал, будто продолжая уже начатую мысль:

– Понимаешь, Игорь… нацизм – это всего лишь крайняя форма одной старой болезни. Болезни, которую когда-то называли социал-дарвинизмом. Она родилась не в Германии и даже не у фашистов – а в Европе, ещё в девятнадцатом веке. Тогда многие решили, что если в природе выживает сильнейший, то и в обществе должно быть так же. Что будто бы “борьба всех против всех” – это закон жизни.

Он усмехнулся.

– Дарвин, кстати, ничего подобного не говорил. Он писал про развитие видов, а не про оправдание жадности. Но буржуазия ухватилась за эту идею как за оправдание своего паразитизма. Из неё выросла целая мораль – мораль сильного, успешного, безжалостного.

Алексей поднял взгляд на Игоря:

– Вот ты думаешь, что фашисты – это маргиналы, бритоголовые в подвалах. А я тебе скажу – их идеи живут гораздо выше.

Смотри вокруг: в бизнесе, в политике, даже в школах сейчас твердят – “надо быть сильным”, “каждый сам за себя”, “жизнь – это борьба”. Это и есть тот же самый дарвинизм, только без свастики.

Сегодня это называют “естественным отбором на рынке”, “мотивацией успеха”, “эффективным менеджментом”. Но суть та же – оправдание неравенства.

Он усмехнулся горько:

– Только если раньше “высшая раса” оправдывала господство немцев над другими, то теперь “успешные” оправдывают своё богатство над бедными.

Те же законы джунглей, только в костюмах и галстуках.

– А ведь раньше это критиковали, – тихо сказал Игорь, – в учебниках ещё помню…

– Конечно, – оживился Алексей. – В советское время социал-дарвинизм считался реакционной теорией. Помнишь формулировку: “попытка перенести законы биологии в общественные отношения с целью оправдать эксплуатацию человека человеком.”

Это ведь гениально точно сказано. В природе “сильнейший” может съесть слабого. А в обществе – нет, потому что человек – существо нравственное и разумное.

Советская философия утверждала: человек создал культуру, чтобы выйти из состояния борьбы. Чтобы заменить инстинкт разумом, насилие – сотрудничеством.

Он встал, прошёлся по комнате.

– Но теперь, когда всё перевернули, социал-дарвинизм вернулся как новая религия. Только теперь её исповедуют не философы, а экономисты. Они учат, что слабых “жизнь отсеет”, что бедные сами виноваты, что надо “думать как хищник”.

И ведь люди верят. Потому что это снимает ответственность. Ведь если мир – джунгли, то быть зверем уже не стыдно.

Игорь хмыкнул:

– А выходит, они просто нашли научную отмазку, чтобы быть сволочами.

Алексей усмехнулся коротко:

– Именно. И нацисты, и современные “дарвинисты духа” – это всё одна линия. Отказ от человечности под видом “естественного закона”.

Но человек – не животное. Его сила не в когтях, а в способности помогать, учить, строить. И вся наука, всё развитие шло именно против природы, против звериных законов.

Советский проект, при всех его ошибках, был попыткой построить общество, где сильный защищает слабого, а не пожирает его. Вот почему фашисты и ненавидели советскую идею: она разрушала их миф о “естественном неравенстве”.

Он замолчал, задумчиво постучал пальцами по кружке:

– Когда общество перестаёт верить в солидарность, начинается обратная эволюция. Не прогресс, а регресс. Люди снова становятся стаей. Только стаей с дипломами. Вот в этом и есть трагедия нашего времени.

Игорь вздохнул.

– Слушай, ты когда так говоришь… будто всё это уже не про прошлое, а про нас сейчас.

– Так оно и есть, – ответил Алексей. – Неонацизм – не музейный экспонат. Это зеркало, в котором отражается весь наш век. Просто кто-то видит там свастику, а кто-то – биржу. Но суть у них одна.

Алексей замолчал, будто собираясь с мыслями, потом сказал уже тише, глядя в окно:

– Мало родиться человеком, Игорь. Как говорили – человеком ещё надо стать.

Вот в этом, пожалуй, всё различие между советским пониманием человека и тем, что навязывают сейчас.

Советская наука исходила из того, что человек – не просто биологический вид, а социальное существо, способное выходить за пределы своих инстинктов.

Он потянулся к стопке книг, достал тонкую брошюру с жёлтой обложкой:

– Вот Гальперин писал… «Ни одно животное, кроме человека, не может стать человеком. А человек может стать членом любого общества и, в пределах своих возможностей, любым животным – и даже хуже всякого животного. В этой свободе становления и состоит биологическая особенность вида “человек”.»

Он закрыл книгу и добавил:

– Понимаешь, в этом и есть ужас и сила человека. Он может стать кем угодно. Может создать культуру, науку, сострадание – а может превратиться в зверя с флагом и лозунгом.

Не природа делает нас людьми, а труд, воспитание, сознание. Это понимали наши учёные – и философы, и психологи. Вся советская педагогика была построена на мысли, что человека нужно формировать. А сейчас нам внушают обратное – будто всё в тебе уже есть, просто “будь собой”, “слушай инстинкты”, “борись за место под солнцем”.

Это и есть возврат к звериному.

Он говорил спокойно, но в голосе звучала усталость, почти горечь:

– Мы снова подменили развитие самосознания борьбой за выживание.

А ведь Гальперин предупреждал: человек может стать хуже животного.

Животное убивает, чтобы выжить. А человек – чтобы доказать, что он “сильнее”.

Это уже не биология, а идеология, разрушающая саму идею человечности.

Игорь молчал, уткнувшись взглядом в пол.

– Значит, – сказал он наконец, – всё то, что они называют “естественным порядком”, – просто оправдание деградации?

Алексей кивнул:

– Да. Это не закон природы – это капитуляция духа.

Потому что быть человеком – значит не подчиняться инстинктам, а преодолевать их.

Вот в этом и был смысл всего советского гуманизма – не оставить человека один на один с его животным началом, а помочь ему стать самим собой.

Он снова взглянул на Гальперина, провёл пальцем по строке.

– А теперь посмотри вокруг. На улицах, в новостях – везде торжество этой новой зоологии. “Сильный ест слабого”, “каждый сам за себя”. И ведь верят, будто так и должно быть.

Но в действительности – это шаг назад.

Назад от человека к биологическому виду. От общества – к стае. От духа – к рефлексу.

Игорь усмехнулся, потянулся за сигаретой:

– Ладно тебе, Алексей. Красиво говоришь, философски. Но всё равно человек – зверь. Инстинкты, борьба, кто сильнее, тот и живёт.

Да что уж там, я сам вижу – бизнес, базары, люди друг друга жрут. Всё по Дарвину, всё как есть.

Он щёлкнул зажигалкой, втянул дым и добавил:

– А вы, коммунисты, хотели природу переделать. “Воспитать нового человека”… Ну и где он, этот новый человек? Одни хапуги и проходимцы остались.

Алексей посмотрел спокойно, с лёгкой усталостью, как на ученика, повторяющего избитую ошибку:

– Ты говоришь – “всё по Дарвину”, – начал он тихо. – Только Дарвин писал о биологическом отборе, а не о человеке как о существе сознательном.

Социал-дарвинизм – это искажение его идей, примитивизация.