Павел Тарарощенко – Отражение в действии (страница 14)

– Жизнь никого не вычёркивает. Людей вычёркивают обстоятельства. А обстоятельства создаются людьми.

Он аккуратно взял одно из фото – то, где лицо было ещё живым, – и долго смотрел.

– Ты думаешь, это Череп? – спросил Трофимов.

– Сказать по правде не знаю. Думаю, да, – ответил Алексей. – Но не из личной мести. Слишком холодно всё сделано. Это не вспышка. Это порядок. Значит, кто-то его направил.

Он сложил фотографии обратно в папку, и добавил уже тише:

– И всё равно… каждый раз, когда смотришь на такие лица, кажется, будто смотришь не на смерть, а на провал цивилизации.

Алексей вышел из морга, будто из другой эпохи. Воздух снаружи показался сперва слишком живым – сырым, холодным, пахнущим гнилью листвы и бензином. Он закурил, но не ради удовольствия – просто чтобы ощутить, что ещё дышит.

Огни редких машин отражались в лужах. По соседству, за забором больницы, кто-то ругался пьяным голосом. Алексей стоял неподвижно, глядя, как дым поднимается и тает в сером небе.

– Каждый век, – подумал он, – рождает свои трупы.

Одни – на фронтах, другие – в тихих подворотнях.

Но причина всегда одна и та же: мир, в котором человек становится средством, а не целью.

Он вспомнил лицо Марины. Таких он видел десятки. Разные глаза, разный возраст, но одинаковая закономерность: кто-то вычеркнут системой, кто-то заменён, кто-то просто никому не нужен.

– Эпоха порождает не только героев, – продолжал он мысленно, – она порождает и тех, кто несёт в себе её разложение.

Когда рушится идея, рушится и человек.

Сначала идеалы, потом привычки, потом душа.

И вот – новый вид: человек эпохи без веры, без общности, без смысла.

Он втянул дым и посмотрел на пачку – дешёвые сигареты, как и всё в этой жизни, что стало заменой настоящего.

– Теперь говорят, всё просто: выживи, урви, обмани.

Но ведь именно так и появляются насильники.

Не потому что они звери по природе, а потому что эпоха учит – сильный прав, слабый виноват.

Те же законы, что в экономике, только применённые к душе.

Сзади хлопнула дверь морга, санитар выкатил каталку с новым телом. Алексей не стал оборачиваться – просто посмотрел на сигарету, дотлевшую почти до фильтра, и выкинул её в лужу.

– Каждое время создаёт свою анатомию насилия.

Сначала – идеологию, потом – механизм, потом – человека, который готов нажать на курок.

А потом удивляется, откуда столько крови.

Он сел в машину, включил фары. Свет выхватил из тумана ветхий забор и облупленные буквы старой таблички: «Патологоанатомическое отделение».

– Да, – подумал он, – общество тоже патологоанатом. Только оно вскрывает само себя.

Он завёл двигатель. Фары прорезали серый воздух, и город медленно втянул его обратно – как организм, переваривающий собственные отходы.

Он ехал медленно, не включая радио. Город растворялся за стеклом в грязно-жёлтом свете фонарей – без лица, без выражения, как мертвец, которому забыли закрыть глаза.

– Отчуждение, – подумал Алексей. – Это, наверное, и есть главная болезнь времени.

Когда человек больше не видит себя в том, что делает.

Когда труд, мысли, даже чувства – всё отдано наружу, всё живёт отдельно, без хозяина.

Он вспомнил Маркса, потом – лекции старого профессора философии в университете. Тот тогда сказал: «Отчуждение – это когда ты уже не чувствуешь боли, причинённой другому, потому что между вами стоит система, бумага, приказ или кнопка».

– Тогда я не до конца понял, – подумал Алексей. – А теперь вижу это каждый день.

Чиновник, подписывающий фиктивное заключение.

Полицейский, который оформляет протокол не глядя.

Продавец, обвешивающий старуху.

Солдат, нажимающий кнопку.

Все делают «своё дело», и никто не чувствует вины.

Машина свернула на набережную. Река была чёрной, как нефть, и двигалась медленно, будто тянула за собой все человеческие остатки.

– Человек перестаёт быть субъектом. Он – функция. Элемент схемы.

Ему даже не нужно быть злым. Достаточно быть равнодушным.

Равнодушие – идеальное топливо для системы.

Он вспомнил прочитанное когда-то – эксперименты Милгрэма. Люди, готовые подавать ток другим по приказу учёного, лишь потому что «так надо».

И Зимбардо, где студенты превращались в палачей, стоит им только выдать форму и инструкции.

– Они ведь тоже не были монстрами, – подумал Алексей. – Просто делали, как сказали.

Так и строятся лагеря, войны, тюрьмы. Не злодеями, а равнодушными исполнителями.

Каждый отчуждён от своей совести и от другого человека, как от чужого предмета.

Он остановился у перекрёстка, посмотрел на лица прохожих. Все спешили, без взгляда, без цели – просто двигались.

– Вот она, фабрика отчуждения, – подумал он. – Никто не знает, зачем живёт, но все выполняют инструкции.

Кто-то крутит гайки, кто-то считает отчёты, кто-то снимает видео, кто-то убивает.

И все одинаково уверены, что «так надо».

Он вздохнул.

– А потом удивляются – откуда столько насилия, если никто не хочет быть виноватым.

Но ведь никто и не хочет быть человеком.

Потому что человек – это всегда ответственность. А она страшнее любого преступления.

Алексей выключил фары и на минуту остался в темноте. Только гул двигателя и редкие капли дождя по стеклу.

– Вот и получается, – подумал он, – что эпоха отчуждения сама выращивает преступников.

Они не рождаются с ненавистью, её в них формирует мир, где чувства и совесть больше не имеют применения.

Где человек – лишь винтик, и винтик не виноват, если вся машина создана, чтобы давить.

Он включил фары и тихо произнёс:

– А потом эти винтики удивляются, почему вокруг так много крови.

Машина тронулась, исчезая в потоке.

Алексей ехал медленно, руки на руле, взгляд скользил по мокрому асфальту. В памяти всплывали фотографии Марины – лицо спокойное, почти сонное, руки бледные, шея с темной тенью от ремня. Вся она казалась высосанной из жизни, лишённой силы, цвета, тепла.

– Обескровленная, – подумал он. – Не только телом. Душой, смыслом, временем…