Павел Тарарощенко – Отражение в действии (страница 13)

В науке давно доказано, что в человеке нет “инстинктов” в животном смысле.

Есть потребности, мотивы, установки, сознание, но не врождённые поведенческие схемы, как у зверей.

Психологи вроде Гальперина, Леонтьева, Рубинштейна это разобрали до косточки ещё в середине прошлого века.

Он подался вперёд, глядя прямо:

– Инстинкт – это когда птица строит гнездо, не задумываясь.

А человек строит дом – и думает, зачем, как, из чего, для кого.

У него есть замысел, цель, смысл.

Как только появляется сознание – инстинкт исчезает как форма поведения.

Остаётся свобода, и вместе с ней – ответственность.

Игорь хмыкнул:

– Ну, а вы из этого сделали культ. Наука, идеология, партия – всё учили, как “правильно жить”. Вышло-то что?

Алексей чуть усмехнулся уголком губ:

– Да, ошибок было много.

Но ты путаешь пропаганду и научный подход.

В пропаганде человека “лепили” под лозунг.

А наука – пыталась понять, как человек формируется.

Гальперин, Выготский, Лурия – все они занимались тем, как превращается биологическое существо в личность, как рождается мышление, речь, воля.

Он сделал паузу, словно выстраивая мысль:

– Советская психология не отрицала природу.

Она просто говорила: природа – это материал, а человек – это форма, которую этот материал принимает в обществе.

Мы рождаемся с телом, но человеческим нас делает культура.

Вот в этом и разница: зверь живёт по реакции, человек – по смыслу.

Игорь молчал, втягивая дым, потом усмехнулся:

– Ну не знаю… может, ты и прав. Только смыслом сыт не будешь. Людям сейчас не до духа – выжить бы.

Алексей ответил почти шёпотом, глядя на окно, где отражались городские огни:

– А ведь именно поэтому всё и рушится.

Потому что мы забыли, что смысл – это тоже хлеб.

Без него человек превращается в животное, которое просто ест и спит.

А ведь именно труд и сознание делают нас людьми, не деньги и не сила.

Он замолчал. В комнате стало тихо, только часы на стене тикали с равномерным спокойствием.

Игорь докурил сигарету, придавил окурок к пепельнице и хмыкнул:

– Ладно, философ, уговорил. Пусть человек – не зверь. Но всё равно жить как-то надо.

Он потянулся, щёлкнул шеей и добавил уже мягче:

– Слушай, а ты ведь всё один, да? Дом – работа, работа – дом. Не по-человечески это, Алексей.

Алексей чуть усмехнулся:

– Привычка. После развала института как-то не до семейных визитов.

– Вот именно, – перебил Игорь. – Так и зарастёшь пылью со своими книгами и умными мыслями.

Он поднялся, потянулся за курткой. – Завтра вечером заезжай ко мне. Лена тебя давно хочет увидеть, говорит, что я всё про “этого вашего Алексея” рассказываю, а сама даже чаю не наливала.

Алексей поднял бровь:

– Лена не поймёт отказа, да?

– Вот именно, – ухмыльнулся Игорь. – Она у меня такая – если сказала “придёт”, значит придёшь. Сын тоже обрадуется, у него сейчас как раз стадия “почему?”. Будешь ему лекцию про человеков читать, а я – картошку жарить.

Алексей на секунду задумался, глядя на горку бумаг на столе. Потом кивнул, чуть устало, но с теплотой:

– Ладно. Давно не пил домашний чай без повесток и протоколов.

Игорь довольно хлопнул его по плечу:

– Вот и договорились. А то всё философия да идеология – а жизнь, она вон там, на кухне. Между кастрюлей и детским смехом.

Алексей улыбнулся впервые за вечер, без тени иронии:

– Может, ты и прав, Игорь. Иногда именно там и живёт человек, о котором мы говорили.

Глава 7

Телефон зазвонил уже поздно, когда Алексей собирался выключить настольную лампу. Звон был резкий, неуместный в этой тишине – будто сама реальность требовала вернуться к делу.

– Алексей Викторович, – голос дежурного звучал сухо, – из морга передали фотографии. Жертву подготовили к опознанию. Если сможете, загляните завтра утром. Начальник просил, чтобы вы первым посмотрели.

– Понял, – коротко ответил Алексей, и, положив трубку, долго сидел неподвижно.

На столе – раскрытый блокнот, где последние строки касались Черепа и «Красного шара». Рядом – огрызок карандаша, тлеющий фильтр в пепельнице и полумрак, в котором мысли вязли, как в густом дыму.

Он знал: завтра ему придётся взглянуть в лицо не идее, не мифу – а самой смерти, чужой, но слишком человеческой.

Глава X. Морг

Утро было серым, как будто само не решалось наступить. Город ещё не проснулся, только редкие автобусы вздрагивали на поворотах, да собаки бесцельно бродили между гаражей. Алексей шёл медленно, будто тянул за собой собственную усталость.

Морг стоял в глубине двора старой больницы – облупленный, холодный, с тяжёлой металлической дверью. У входа пахло карболкой и старым железом. Ветер перекатывал по асфальту засохшие листья.

Дежурный санитар встретил его кивком:

– Вас ждут, Алексей Викторович. Фото уже у Трофимова, он в смотровой.

Алексей прошёл по узкому коридору, где стены были выкрашены в тусклый зеленоватый цвет, и каждый шаг отдавался гулом. Где-то за перегородкой хлопнула крышка холодильной камеры – звук, от которого невольно сводило плечи.

Трофимов сидел за столом, перебирая снимки. Лицо у него было усталое, будто он не спал всю ночь. Увидев Алексея, он поднял глаза:

– Вот, посмотри. Сделали чисто. Следы сняли, одежду сфотографировали.

Он разложил фото веером: Марина. Та самая девушка, которую теперь называли «жертвой». На одном снимке – лицо, спокойное, как будто уснувшее; на другом – руки, тонкие, с обломанным ногтем; на третьем – шея, с тенью от странного следа, будто верёвка или ремень.

Алексей молчал. Взгляд у него был тяжёлый, неподвижный, будто он всматривался не в мёртвое тело, а в то, что привело к смерти – в цепочку причин, в базис, в те невидимые нити, что соединяют личное и общественное.

– Странная штука, – сказал наконец Трофимов, нарушая тишину. – Молодая, красивая. Ни семьи, ни друзей не осталось. Только грязь вокруг. Как будто жизнь сама её вычеркнула.

Алексей тихо выдохнул: