Павел Смолин – Севастополь (страница 31)

Рана подзажила, но изнурительный прорыв дорого обошелся — Степан бежал медленнее остальных. Не критично, метров на восемь отстал. Давай, всего десяток шагов…

Очередь пришла справа-сзади, прошив грудь насквозь. Степан по инерции сделал еще шаг, ноги подломились, и он упал. В эту секунду под деревья влетел Гурьев. Обернувшись, он поднял пулемет, страшно закричал и одной оказавшейся короткой очередью сжег остатки ленты.

— Бросай! Бегом! — скомандовал я.

Гурьев побежал и оспорил первую часть:

— Жалко, командир!

— У пчелки! — отозвался я.

Пулемет с треском приземлился в кустах в паре метров, а мы бежали дальше — долго, переходя на медленный шаг, но не останавливаясь до конца еще несколько изнурительных часов.

Мы повалились в густом распадке, в зарослях, хватая ртом воздух и не в силах шевельнуть даже пальцем. Тело гудело, болело, стонало и просило перестать уже воевать там, где воевать нормальный человек не должен.

— Степан! — вдруг окликнул, заворочавшись, Федька. — Степа, ты где⁈

— Не кричи, нету его, — ответил я. — У леса остался.

Помолчали. Степан был из нас самый незаметный — прибился в последний день в Севастополе, тихий, почти безмолвный, ни друга близкого не завёл, ни врага. А вот не стало его — и будто дыра.

— Тихий был мужик, — сказал Гурьев. — Незлой. Сватов вон вспоминал, смешно рассказывал.

— Царствие небесное, — перекрестился Калюжный.

— Земля пухом.

Помолчали еще.

— Живы, мужики, — тихо заметил Колька.

Живы.

— Живы! — поддержал Калюжный.

— Живы! — лязгнул котелком Федька.

— Будем жить! — поднял к ветвям кулак Лев.

— Будем! — вторил Гурьев.

— Вылечили антисемита! — хохотнул я.

Грохнули.

— А кто это? — настороженно спросил Гурьев.

Грохнули сильнее.

— Хер с вами, — буркнул Гурьев.

Отлежавшись, отдышавшись, мы поднялись и побрели дальше — тихо, осторожно, не зная толком куда, лишь бы подальше от облавы.

Глава 21

После облавы мы шли двое суток, не разбирая дороги, но держа направление — на восход, всё дальше от вставшего на уши района, в незнакомые горы. Шли тяжело, на остатках сил. Облава вымотала нас вконец — не столько боем, сколько бесконечным бегом, петлянием и страхом, который выжимает из человека больше, чем самая злая рубка. Раны ныли, ноги были сбиты в кровь, а пронесенная через облаву на себе еда не радовала, потому что жевать приходилось на ходу.

К исходу вторых суток погоня отстала окончательно. Немец прочесал свои квадраты, не нашёл нас, оценил траекторию нашего прорыва и решил отпустить с миром — отпустить, чтобы поймать когда-нибудь потом.

Мы вышли из-под удара. Легче стало, но только в немецком вопросе — мы теперь оказались невесть где, в глухих, незнакомых горах, без сил, цели и даже не представляя, в какую сторону податься. Зима в Крыму теплая, но не настолько, чтобы не переживать из-за относительно скорого ее прихода.

Стоял пасмурный осенний день — небо затянуло низкими серыми тучами, моросило, и горы тонули в сырой мгле. Лес стоял мокрый, тёмный, с него капало, под ногами чавкала прелая листва. Холодало — чувствовалось, что лето кончилось окончательно. Мы брели через этот мокрый сумрачный лес, понурые, молчаливые, и я уже подумывал, не встать ли на ночёвку прямо тут, в первой попавшейся балке, потому что сил и смысла идти дальше почти не осталось.

— Стоять! Оружие на землю! Руки за голову!

Голос раздался из-за деревьев, негромкий, но твёрдый, и в ту же секунду я понял, что мы окружены. Их было не видно — грамотно сидели, в маскировке, — но я чувствовал стволы, наведённые на нас с нескольких сторон. Засаду они поставили умело, и мы, измотанные, отупевшие от усталости, влезли в неё, не заметив. Будь это немцы — лежали бы уже мёртвые.

«Хенде хох!» нет, но на оккупированных территориях русская речь бывает страшнее немецкой. Всей своей маловерующей душой взмолившись, чтобы это оказались партизаны, я принялся тянуть время до выяснения:

— Красноармейцы?

— Вопросы мы задаем, — ответил невидимка. — Кто? Откуда? Оружие на землю!

— Свои у своих оружие не отбирают, — заметил я. — Мы из Севастополя. Сводная группа, остатки Чапаевской дивизии.

— Чапаевская вся легла, — не поверил тот.

— Вся — да не вся, — объяснил я. — Мы катакомбами просочились, с тех пор в горах.

— Оружие клади, Чапаевская, я не шучу!

— Нет, — спокойно ответил я. — Оружие ни тебе, ни другим не сдадим. Кровью добыто, и нам уже давно насрать, от немецкой пули или предательской в землю ложиться. А вот ты — подумай: надо оно тебе шуметь, когда немцы везде?

Собеседник помолчал и спросил:

— Документы есть?

— Не у всех, но есть, — ответил я.

Из-за деревьев вышел человек — немолодой, лет сорока пяти, в потёртой командирской фуражке без звезды, в ватнике, с автоматом. Лицо обветренное, худое, усталое. Военная косточка — это я разглядел сразу, по выправке, по тому, как он держал оружие, как смотрел. Не из местных активистов — кадровый командир. Он оглядел нас — долгим, цепким, оценивающим взглядом, прошёлся по нашим лицам, по оружию, по звёздам, нашитым у кого на пилотке, у кого на шапке, по моему замотанному уху, по перевязкам.

— Севастопольцы, говоришь, — сказал он наконец. Не спросил — проговорил, словно пробуя на вкус. — С июля в горах. И живые.

— Живые, да не все, — ответил я.

— Документы?

Я дал посмотреть свою «корочку».

— Сидорин. Лейтенант, — пробурчал он под нос. — И впрямь Чапаевская.

Он ещё помолчал, глядя на нас. Потом что-то в его лице сдвинулось.

— Ладно, — сказал он, опустив «шмайсер» и скомандовал своим. — Опустите стволы, ребята. Свои.

Лес вокруг зашевелился, из укрытий выходили люди — человек десять.

— Говорят, на западе кто-то нашумел, — командир вернул документ. — Слыхали чего?

— Кому докладывать-то? — спросил я.

Где манеры?

— Майор Назаров Иван Григорьевич, — ухмыльнулся он.

— Виноват, товарищ майор, разрешите посмотреть документы? — козырнул я.

Фыркнув, Назаров повернулся:

— Видали, какой?

— Мож прикопаем их, командир? — предложил ушастый, высокий «столб» слева.

Я запомнил.

— Борзые! — поддержал низкий и когда-то, судя по обвисшим щекам, толстый справа.

Этого можно не запоминать.