Павел Смолин – Севастополь (страница 32)

— В лагерь идем, — решил майор. — Там и документы, и особист, — испытующе посмотрел на нас.

— Та других пугай, — отмахнулся Калюжный.

— Вперед, — кивнул мне в кустарник Назаров. — Партизаны, — иронично ухмыльнулся.

— Петь, Равиль, замыкаете, — отрядил я двоих своих в хвост и шагнул в кусты.

База отряда пряталась в глухом, труднодоступном урочище, в заросшем лесом распадке, со скрытыми подходами, с дозорами на высотах и вообще — грамотно.

Врытые в склоны землянки были замаскированы так, что с десяти шагов не разглядишь. Шалаши, навесы, кухонька, коновязь с тройкой лошадей. Жило здесь, если на глазок, больше полусотни человек — полноценный партизанский отряд. Давно сколоченный, давно здесь осевший и давно работающий.

Назаров вёл меня по базе и коротко вводил в курс.

— Отряд сборный, — рассказывал он. — Костяк — кадровые военные, кто после Крымфронта и Севастополя в лес ушёл, не сдался. Есть местные — партийные, советские работники, кому при немце оставаться смерть. Есть из окруженцев, прибившихся, вроде вас. Бабы есть — санчасть, кухня. Рук не распускать. Связь с Большой землёй имеем — рация, выходим на штаб партизанского движения, на Кавказ. Раз в сколько-то самолёт добро сбрасывает — боеприпасы, медикаменты, иногда продовольствие. Редко, мало, но имеем.

— В сравнении с нами богато живете, — заметил я.

— Не богато, — усмехнулся Назаров невесело. — Голодно живём — немец обложил, сёла и дороги прочёсывает, лютует. Вы вон ввосьмером, а тощие не хуже нас. А у меня почти семьдесят ртов. Зимой совсем худо будет, я уж знаю — не первая зима. Так что не в рай ты пришёл, не обольщайся. В тот же лес, только нас тут больше, и порядку больше. А голод — он и тут голод.

Это была правда, и я её оценил — Назаров не пускал пыль в глаза, говорил как есть. Голодный обложенный отряд, держащийся на дисциплине, связи и упрямстве своего командира. Не спасение, а просто котёл побольше нашего. Но всё же — свои, организация, рация, связь с Большой землёй. После месяцев полного одиночества и это было много.

Нас разместили, накормили из общего котла — жидковатая похлёбка, но горячая, и хлеб, настоящий хлеб, и я видел, как Федька мнет и придирчиво нюхает краюху, пытаясь найти изъян. Раны обработали в санчасти — немолодая фельдшерица, строгая и сноровистая, осмотрела моё ухо, поцокала, обработала по-настоящему. Перевязала Калюжного, Кольку, занялась остальными. Впервые за долгое время о нас кто-то заботился, кроме нас самих, и это было непривычно до странности.

Ну а потом, когда я наелся, помылся, перевязался и от всего этого разомлел, Назаров с ехидной рожей показал мне свою майорскую корочку и велел идти к особисту.

— Есть, товарищ майор, — козырнул я и пошел.

Особист оказался лет тридцати, худой, с цепкими внимательными глазами, с той особой въедливой манерой, которую я уже знал по опыту общения с Рудько. Школа, мать ее.

— Тищенко, — коротко представился он и начал опрос.

Расспрашивал долго, обстоятельно, дотошно. Кто, откуда, какая часть, кто командир, как попал в Севастополь, как воевал, как выходил, через что, кто погиб, при каких обстоятельствах. Возвращался к одному и тому же по нескольку раз, переспрашивал, пытался ловить на мелочах, сверял. Мне путаться было не в чем — я говорил правду, всю, кроме одного.

Не хочу документы Манштейна партизанам отдавать. Все равно протухли, а веры у меня к Назарову и Тищенко мало. Нос не дорос в маршальских бумагах копаться — вот на большой земле отдам с радостью, под опись и с получением подтверждающей бумажки, а пока — молчок.

— Чисто у тебя всё, Сидорин, — сказал наконец Тищенко, отрываясь от своих записей. — Складно. Не придерёшься. — Он внимательно посмотрел на меня. — Только уж больно вы лихие для горстки окруженцев. Конвой, говоришь, на дороге… комендатура… мост… Не многовато ли на восемь человек?

— Мало, — покачал я головой. — Хочется с размахом работать, но и за малости кровью плачено.

— Ну-ну, — протянул Тищенко, и не понять было, поверил или нет. — Проверим ещё, не обессудь. Запросим по своим каналам, кто такой Сидорин, числится ли. Время такое — верить на слово не положено.

— Ладно, — пожал я плечами.

На том и кончили. Я вышел из землянки особиста с двойственным чувством: с одной стороны, проверка — дело понятное, правильное даже, я бы и сам так. С другой — снова этот знакомый холодок под взглядом особого отдела, снова я под подозрением, как с Рудько, снова доказывай, что ты свой, а не враг. Видно, такая моя доля — быть не как все, и оттого вечно под прицелом у тех, чья работа — подозревать. Да и хрен с ним на самом деле, предъявить мне со всех сторон нечего — просто времени жалко.

Вечером я сидел у общего костра, ел из общего котла, слушал партизанский гомон вокруг — и впервые за много месяцев чувствовал, как с плеч сходит груз. Тот груз, что я нёс с самого падения Севастополя: ответственность за всё и за всех, в одиночку. Теперь над нами был Назаров. Был отряд. Была организация, дисциплина, связь, старшие, на кого можно переложить хоть часть тяжести.

— Прижились, командир? — подсел ко мне Калюжный, прихлёбывая из котелка. — А ничего тут. Сытнее, чем у нас было, и народу много. Гляди, даже миномёт у них есть.

— Какой миномёт? — не понял я.

— Да вон, — Калюжный кивнул в сторону одной из землянок, где под навесом, накрытое брезентом, стояло что-то на сошках. — Немецкий, трофейный. Я подходил, глядел. Только снарядов к нему всего ничего, пяток мин, не больше. Берегут, видать, на особый случай.

Я поглядел туда. И правда — немецкий миномёт. Пяток мин, значит? Немного, но в умелых руках и пяток мин — сила, особенно когда у тебя кроме винтовок ничего тяжелее нет.

— Прижились, Петро, — сказал я. — Поглядим, как оно дальше. Спим пока. Заслужили.

В ту ночь я впервые за безумно долгое время скомандовал общий отбой.

Глава 22

На первое дело в составе отряда мы отправились через три дня — когда раны мои и моих чуть затянулись, когда немного отъелись на скудных отрядных харчах, а Назаров присмотрелся к нам настолько, чтоб доверить боевую работу.

— Пойдёте с группой Пантелеева, — сказал он мне утром. — На дорогу. Засада. Поглядим, на что вы годны в деле, а то болтать-то все горазды. Старший лейтенант Пантелеев командует, его и слушаться. Понял, лейтенант?

— Так точно, товарищ майор, — козырнул я.

Лесная, оборванная, полуголодная, а все же армия.

Лейтенант Пантелеев оказался крепким мужиком лет тридцати с небольшим, из кадровых, как и Назаров, но помоложе и позлее — из тех, кто войну тащит на жилах. Он водил боевые группы отряда на засады и налёты, знал местную дорогу как свои пять пальцев, и было видно, что дело своё знает. Меня он оглядел без особой приязни — ещё один пришлый, доказывай теперь, чего стоишь — но и без вражды. По-деловому.

— Севастополец, значит, — он постучал пальцами по фляге. — Ну, поглядим. Только это, лейтенант: тут тебе не Севастополь и не твоя вольница. Тут мои правила. Скажу бить — бьёшь, скажу уходить — уходишь немедля, без разговоров. Промедлишь — людей погубишь, и моих, и своих. Уговор?

— Уговор, — сказал я.

Пантелеев был прав: на чужой земле, в чужом деле слушай того, кто землю и дело знает. На дело пошли не все мои. Федька валялся в горячке — простыл на сырых ночёвках, кашлял, фельдшерица не пустила, и это если не считать не до конца зажившую руку. Лёву Назаров велел беречь: сапёр, спец, такого на рядовую засаду гонять — всё равно что золотым гвоздём доски сколачивать, найдётся ему работа поважнее. А Калюжный накануне оступился на мокрой осыпи, подвернул ногу, хромал — какой из него засадник? Так что от моей семёрки пошли четверо: я, Колька, Хасанов да Гурьев. Остальные остались на базе — отлёживаться, лечиться, злиться, что без них.

В группе Пантелеева, кроме нас четверых, было человек двенадцать отрядных: Жердяй, Кадушка, Ковров, чернявый Тарас и прочие. Шли к дороге полдня, под дождём. Осень в горах разошлась не на шутку: с утра моросило, потом полилось всерьёз, и мы брели по раскисшим тропам, по чавкающей грязи, мокрые насквозь, втянув головы в плечи. Вода затекала за шиворот, хлюпала в сапогах, оружие приходилось кутать под полы, чтоб не залило. Партизаны шли привычно, не ропща — им такая погода была не в новинку, осень, дело известное. Мы тоже не роптали, но удовольствия было мало.

На полпути Пантелеев объявил привал — переждать самый ливень под скальным навесом, перекусить, дать ногам отдых. Сгрудились под камнем, жевали что было (было откровенно мало), разговаривали. Когда в отряде новички, старожилы просто не могут не помериться удалью.

Начал Ковров, партизан лет 22-х, белобрысый, шустрый и разговорчивый:

— А мы прошлой весной конвой раздолбали — загляденье! Впятером всего были, а положили человек двадцать немчуры и две машины спалили. Я лично гранатой грузовик — бах! — и нету грузовика.

— Был я там, — степенно подтвердил Кадушка, тот самый низкий, обвисший ворчун. — Было дело. Только не двадцать, Ковров, заливаешь. Десяток там был, не больше. И грузовик не ты гранатой, а Семёныч поджёг, из бутылки. Ты рядом стоял.

— Ну полтора десятка, — поторговался Ковров. — А всё одно красиво вышло. И грузовик считай что я — я ж Семёнычу бутылку подал!