Павел Смолин – Пулеметчик Федя (страница 17)

— В тылу. С повозкой. — Он посмотрел на потолок, где сыпалось. — Не нравится ей погода такая.

— Мне тоже. Шилов?

— Тут.

— Зыков?

Зыков лежал у входа, лицом вниз, и что-то бормотал. Я прислушался. Он читал сводку. Голосом Левитана. «От Советского информбюро». Тихо, себе в локоть.

— Зыков.

— Я.

— Потом дочитаешь. Ленту.

Артиллерия стихла в половине восьмого. И в этой тишине, ещё до того, как я что-то увидел, земля под локтями загудела. Ровно. Низко. Как под Лидой, только теперь — в нашу сторону.

Из леса вышли танки. Сначала три, потом ещё, потом я перестал считать, потому что это было не нужно — шли по всему полю, от дороги до опушки, серые, приземистые, с крестами, и между ними, отставая, бежала пехота. Полтора километра. Медленно. Как по своему двору.

— Не стрелять.

— Так они же… — Шилов высунулся.

— Сядь. Не наши, нам нечем — пусть арта отдувается. Наши — те, кто сзади.

Пушки заработали слева, у дороги. Сорокапятки — резко, звонко, как дверью. Первый танк встал сразу, задымил. Второй прошёл дальше, и его взяли ближе, у самой проволоки, и он крутнулся на одной гусенице, как на пятке, и встал. Третий дошёл до проволоки, подмял её, и по нему ударили с двух сторон. Он загорелся, и из него полезли.

Пехота за танками легла.

— Гринюк. Лента.

— Заправлена.

— Вятка. Держи.

Я взялся за ручки. Руки Довнара легли на них так, как ложатся на руль, большие пальцы нашли гашетку, и я смотрел, как мушка ушла влево, вдоль проволоки, туда, где пехота лежала, поднималась и бежала за четвёртым танком, который пёр на пролом, сделанный третьим.

Четыреста метров. Сбоку. Как по коридору.

Дал.

Кожух вздрогнул. «Максим» бил ровно, длинно, тяжело, как швейная машинка на всю мастерскую. Лента поехала в приёмник сама, и Гринюк её вёл ладонью, чтобы шла ровно. Первая очередь — по тем, кто бежал. Легли. Не все сами.

— Пар.

— Вижу.

Из шланга в банку пошло. Тонко, белым. Вятка придержал шланг.

Четвёртый танк прошёл пролом и встал, разворачивая башню. Искал. Не нас — пушки. Дал по пушкам, слева ухнуло, и одна сорокапятка замолчала. Вторая — нет. Вторая дала ему в борт, он задымил, но не остановился, а пополз дальше, к траншее, к тому месту, где я не хотел ставить пулемёт.

Пехота за ним поднялась.

Вторая очередь. Длинная. Вдоль. Восемьдесят, девяносто патронов — лента шла, и я вёл её, как шланг по грядке, справа налево, туда, где поднимались, а они ложились обратно — кто-то, чтобы уже никогда не встать.

— Лента!

Гринюк дал вторую. Вятка вставил. Щёлк. Руки сами.

— Не булькает, — доложил Вятка.

— Знаю.

— Кипит.

— Знаю. Шилов — воду.

— Где?

— Где ведро.

Ведро стояло у входа. Шилов схватил его и ушёл в ход сообщения, пригнувшись, и я не смотрел, куда.

По первому дзоту начали класть в половине девятого.

Сначала — миномёты, из-за танков, не точно, по всей траншее. Потом точнее. Я это услышал раньше, чем увидел: две мины легли слева от нас, у первого, потом одна — ближе, и я понял, что ищут.

— Меняем.

— Куда? — Коробов уже был на ногах.

— Туда, где Гмыря спрашивал «это чего».

Баранчук взял «максим» за станок — с водой, с лентой, с колёсами — и понёс. Через ход сообщения, сорок метров, согнувшись, как под мешком. Вятка бежал сзади с коробкой, с банкой, со шлангом, который тянулся от кожуха, как капельница. Гринюк — с двумя коробками, Зыков — с двумя, а Коробов — с последней и с моей трёхлинейкой.

Первый дзот накрыло, когда мы были на середине. Мина легла на накат, накат выдержал, а вторая — в бруствер перед амбразурой, и амбразуру засыпало.

— Ставь.

Баранчук поставил. Станок встал на площадку, которую Гринюк вчера выровнял по нитке, и амбразура смотрела туда же, куда первая: вдоль, только на сорок метров правее. Оттуда пехоту, залёгшую у пролома, было видно ещё лучше.

Шилов вернулся с ведром. Мокрый по пояс.

— Где?

— Лежала.

— Вода лежала?

— В воронке.

Вятка отвинтил пробку, залил. Зашипело, пошёл пар, он закрутил пробку, и кожух опять забулькал.

— Булькает.

— Гринюк. Лента.

Третья.

Подбитые немецкие танки я перестал считать после десятого. Горели не все, у части порвались гусеницы, временно превратив машину в стационарный ДОТ. Пехота залегла по всему полю, от леса до проволоки, и лежала не поднимая голов, потому что вставать ей было некуда — впереди проволока, впереди пушки, и сбоку мы.

В одиннадцать по наши души пришел танк. Он вышел из-за горящего третьего, свернул вдоль проволоки и попёр вдоль траншеи, как по улице, — и башня смотрела прямо в амбразуру. Я это видел. Видел, как ствол делает поправку.

— Все вниз!

Легли. Он дал. Не в амбразуру — выше, в накат, и накат ухнул, сверху посыпалось, стало темно от пыли. Второй — в бруствер. Третий…

Третьего не было. Снаружи что-то хлопнуло — не выстрел, глуше, — потом ещё раз, и загорелось. Я выглянул. Танк стоял в двадцати метрах, по нему текло горящее, и из люка сверху вылезал немец — его сняли справа, из траншеи, одиночным.

За танком, в траншее, стоял человек в кепке, примеряясь к танку второй бутылкой. Ополченец. Он смотрел на танк и не уходил.

— Уйди! — заорал я. — Уйди оттуда!

Он посмотрел на меня. Бросил бутылку. Ушёл.

— Гринюк.

— Четвёртая. Заправлена.