Павел Смолин – Пулеметчик Федя (страница 16)
— Немцы, товарищ старшина. Они за это деньги получают.
Гмыря смотрел на яму. Баранчук в яме ворочал бревно.
— Брёвна с чего?
— С сарая.
— С какого?
— С демонтированного, товарищ старшина.
Он ушёл, не дослушав. Зыков за спиной проводил его голосом Гмыри: «Это чего?» — и Шилов заржал, а Гринюк не поднял головы от бревна.
Утром второго дня Гмыря пришёл поднимать расчёт и не поднял. Стоял над дзотом и говорил «подъём» три раза, с нарастанием, а расчёт лежал, как накат: копали до темноты, и до темноты же таскали воду, ленты и брёвна.
— Товарищ старшина, спорим на полпачки: подниму тихо. И быстрее вашего.
— Ну, — не поверил Гмыря.
Я наклонился под накат.
— Мужики. Кто махорку потерял?
Сели трое. Сразу — рука к карману раньше глаз. Ещё двое проснулись посмотреть, сколько нашли. Гринюк лежал.
— Игнатьич, ты не терял?
— У меня своя.
— Тогда дай закурить, пока ищем.
Гринюк сел и взялся за карман. Я повернулся к Гмыре: расчёт сидел весь.
Гмыря пересчитал головы и отдал полпачки. Шилов не выдержал:
— А махорка-то где? Которую потеряли.
— Вот. — Я показал выигрыш. — Нашлась.
В обед привезли кашу, и я сделал ошибку: копали с шести, живот подвело, и, когда Гринюк снял котелок с ящика, я объявил, что свою порцию съем за минуту.
— Полпачки, — отозвался Коробов раньше, чем я договорил.
— Полпачки.
Каша была из термоса, и температура у неё была тоже из термоса. После первой ложки я встал и пошёл по кругу, дыша открытым ртом. Коробов сидел на бревне и следил за секундной стрелкой.
— Надо дуть, Федь.
Я показал ему ложку.
— Дуть некогда, — сочувственно поправился он.
Гмырины полпачки перешли к Коробову, не пробыв у меня и суток. Он убрал их не пересчитывая и посмотрел на меня без всякого торжества, как кассир.
На третий день пришёл Кожемяко. Сел на бревно, поставил MG-34 между колен и стал протирать целую линзу. Это означало разговор.
— Довнар. Я к вам по личному вопросу.
— По личному оружию?
Он посмотрел поверх очков.
— Откуда вы знаете?
— Другого личного у вас не осталось, товарищ лейтенант.
— Логично. — Он надел очки. — Я ходил к начальнику боепитания. Насчёт нагана. Отказано: личное оружие у вас имеется, вот оно, записано. Двенадцать килограммов личного оружия.
— Безобразие, — восхитился я.
— Я тоже так сказал. — Он помолчал. — Хотя я, собственно, не жалуюсь. Я привык. И пулемёт хороший, вчера лейтенант из первой роты подержать просил. У них таких нет.
— Завидуют?
— Я думаю… да. — Он посмотрел на пулемёт с осторожной гордостью, как на чужую грамоту. — Но носить его неудобно, Довнар. Двенадцать килограммов. Я с ним как с виолончелью: все смотрят, а играть нельзя.
— Так у взвода теперь повозка. Повозка — транспорт взвода, взвод — ваш. Пусть личное оружие следует при взводе: смазано, накрыто и в боевой готовности. Вы же запасные подмётки на шее не носите.
— Это не по уставу.
— Показать, где в наставлении про бочку?
Он снял очки. Протёр. Надел.
— Не надо, Довнар.
Пулемёт к повозке он отнёс сам и сам уложил вдоль борта. Баранчук накрыл сеном и что-то сказал Нюре в ухо. Нюра повела ухом: приняла под охрану.
Вечером Шилов ел чужой ложкой. Коробов доел, вытер свою о голенище, достал гвоздь и стал царапать на черенке.
— Это чего ты?
— Буквы. Гэ и Ка.
— Зачем?
— Затем, что ты её у меня уже два раза брал.
— Я возвращал!
— Вот и будешь возвращать по адресу.
Атака началась в пять утра двенадцатого числа, и началась с воздуха. Сначала зудело где-то очень высоко, потом небо на западе потемнело, и по полю за проволокой, по траншее, по дороге, где пушки, легло так, что Вятка, сидевший у «максима», прикрыл кожух руками, как ребёнка. Дзот держал. Сверху сыпалось. Потом самолёты ушли, и в тишине, которая после них осталась, застучало — артиллерия, из-за леса. Полчаса. Час.
Я лежал у амбразуры и смотрел на поле. В поле рвалось, и рожь, которая осталась нескошенной, ложилась квадратами. Дым тянуло на нас.
— Коробов.
— Здесь.
— Сколько?
— Шесть сорок.
— Воды?
— Полное. — Вятка похлопал по кожуху. — Булькает.
— Ленты?
— Семь коробок, — Гринюк сидел у стены с коробкой на коленях, как со шкатулкой. — Одна в нём.
— Баранчук?
— Здесь.
— Нюра?