Павел Смолин – Председатель 1988 (страница 8)

— Сколько у нас таких пружин по хозяйству не хватает? — спросил я.

— Каких?

— Любых. Которых нет, а надо.

Кулибин посмотрел на меня удивлённо. Потом посмотрел на Сычёва. Потом снова на меня.

— Иван Петрович, это список на три листа.

— Напиши на три листа. К понедельнику. Белых сдаст вместе со своим.

Белых вздохнул. Кулибин почесал бровь ключом.

— Писать не люблю, — сказал он.

— Лида-зоотехник запишет. Ты говори.

Кулибин кивнул. Потом повернулся к дэтэшке, взялся за край капота, чтобы опустить, и замер.

Он так и остался стоять, согнутый, рука на капоте. Лицо у него стало белое.

— Жора?

— Всё, — сказал Кулибин тихо, не разгибаясь. — Прихватило.

— Где?

— Спина. И нога. Левая. Отнимается.

Трое с сигаретами бросились к нему. Один взял под руку, второй за другую руку, третий зачем-то за ногу.

— Не тяни! — заорал Кулибин. — Не тяни, говорю!

— Надо в фельдшерский, — сказал Белых. — Оля посмотрит.

— Не пойду я к Оле. Она уколет и на неделю положит.

— Куда ты такой пойдёшь?

— Семёныча позовите, — сказал Кулибин сквозь зубы. — Он в школе сейчас.

Один из курящих побежал к воротам.

— Кто такой Семёныч? — спросил я Сычёва тихо.

И не дождался ответа. Память выдала сама: Виктор Семёнович Рябов, учитель физкультуры в школе. Ведёт секции в клубе. У Галины в прошлом году шею сводило, он за три раза снял.

— Физрук, — сказал Сычёв. — Он у нас спины правит.

Семёныч пришёл через десять минут. Не бегом, но быстро. Лет сорока, лысеющий, в синем тренировочном костюме с белыми полосками и в кедах по грязи. Поверх костюма накинута куртка.

Кулибин так и стоял у трактора, согнутый. Его держали под руки двое.

— Отпустите его, — сказал Семёныч.

— Упадёт.

— Не упадёт. Отпустите.

Мужики отпустили. Кулибин остался стоять, как стоял, только лицо у него сделалось ещё белее.

Семёныч обошёл его кругом. Положил ладонь на поясницу. Надавил в одном месте, в другом. Кулибин зашипел.

— Ящик из-под запчастей тащил?

— Коробку передач, — сказал Белых. — Утром. С Мишкой Горюновым.

— Вдвоём? Коробку?

— Лебёдка не опускается.

Семёныч ничего на это не сказал. Он взял Кулибина за локоть.

— Сейчас пойдём.

— Куда пойдём? У меня нога отнялась!

— Вам не лежать надо. Вам двигаться надо.

— У меня нога болит!

— Другой двигайте.

Кто-то из мужиков хмыкнул. Кулибин посмотрел на Семёныча с ненавистью и шагнул правой ногой. Потом, морщась, подтянул левую. Семёныч шёл рядом, не держал, только держал руку наготове.

— Ещё.

Кулибин сделал ещё шаг.

— Ещё.

Они дошли до стены мастерской. Семёныч поставил Кулибина лицом к стене, велел положить руки на кирпич и медленно, очень медленно отводить таз назад. Потом вперёд. Потом повернуться, лечь спиной на жатку под навесом, согнуть ноги.

Кулибин лёг на жатку. Семёныч взял его за колени, начал качать, как маятник, влево и вправо. Негромко говорил: «Выдох. Выдох. Не держи. Не держи, говорю, спину».

Мы стояли и смотрели. Белых, Сычёв, трое мужиков, я.

Через десять минут Кулибин сел. Через двенадцать встал. Сам. Постоял, повертел плечами и пошёл к дэтэшке, чуть припадая на левую ногу.

— Коробку сегодня не таскать, — сказал ему в спину Семёныч. — Вообще ничего не таскать. Вечером в клуб ко мне придёшь.

— Некогда мне.

— Тогда в четверг опять ляжешь. Только уже на неделю.

Кулибин не ответил. Но и спорить больше не стал. Опустил капот, аккуратно, одной рукой.

Семёныч повернулся ко мне.

— Иван Петрович. Здравствуйте.

— Здравствуй. Сильно у него?

— Защемило. Пройдёт. Но будет повторяться, пока они коробки передач руками носят.

Он кивнул на кран-балку в открытых воротах мастерской.

— Её когда починят, у меня пациентов вдвое меньше станет.

Я посмотрел на кран-балку. Потом на Белых.

— Пётр Кузьмич. Кран-балка первой строкой в списке.

— Там редуктор, Иван Петрович. Редуктора нет.

— Первой строкой.

Белых записал на пачке «Беломора».