Павел Смолин – Председатель 1988 (страница 10)

— Вентиляция?

— Вентилятор один работает. Второй сгорел.

Я прошёл по проходу между клетками. Куры провожали меня головами. Под ногами хрустела скорлупа и что-то ещё.

Курица несётся на свет. Это знает любой, у кого была бабушка в станице. Четырнадцать-шестнадцать часов света в сутки, и курица несётся. Восемь часов — и курица сидит.

Лампочка стоила копейки. Даже в восемьдесят восьмом году. Даже здесь.

— Сколько надо лампочек?

— Сорок. По проекту шестьдесят.

Я записал: «Птичник. 40 лампочек. Вентилятор. Свет 16 ч. Хомутов "нету"».

Сычёв смотрел, как я пишу.

— Иван Петрович, вы как ревизор, — сказал он весело. — Раньше вы в тетрадку не писали.

— Раньше я много чего не делал.

— Это да, — сказал Сычёв.

«Молокозавод» стоял рядом с фермой и оказался одноэтажным кирпичным зданием с двумя окнами. Внутри был сепаратор, ванна для охлаждения, маслобойка, столы из нержавейки. Пахло кислым молоком.

Заведующая Шура, в белом колпаке, сказала, что молоко с фермы идёт в основном в район, на молочный завод, по плану. А здесь делают сметану и немного масла для сельпо и для столовой.

— Сколько сметаны в месяц?

— Как молока оставят.

— А в сельпо она есть?

Шура пожала плечами.

— Бывает. Разбирают быстро.

— Кто разбирает?

— Кто первый пришёл.

Я посмотрел на маслобойку. Маслобойка была старая, но чистая. У Шуры везде было чисто.

Люди в очереди в сельпо разбирают сметану кто первый пришёл. Значит, её мало. Значит, её можно делать больше, если оставлять больше молока. А молоко по плану уходит в район по закупочной цене.

Этот вопрос я пока записал без ответа: «Молоко → район. Сметана — дефицит. Считать».

Последней была силосная траншея возле первой фермы. Длинная, бетонная, накрытая плёнкой. Плёнку с одного конца сняли, и оттуда брали силос вилами в тележку.

Я подошёл посмотреть на силос. Силос был тёмный, пахнул кисло, как надо. Но в нём были толстые, в палец, стебли. И какие-то бурые круги, похожие на…

Я поднял один круг. Это была шляпка подсолнечника. Маленькая, с кулак, без семечек, пустая.

— Подсолнечник! — сказал я и почему-то обрадовался.

Подсолнечник я знал хорошо. На Кубани подсолнечник — это масло, жмых, экспорт, деньги. У меня под подсолнечником было тридцать тысяч гектаров.

— Подсолнечник на силос, — сказал Сычёв.

— Почему на силос? Сколько с гектара на семечку?

Сычёв посмотрел на меня поверх очков. Тракторист, который набирал силос вилами, перестал набирать.

— Иван Петрович, — сказал Сычёв медленно. — Он у нас не вызревает.

И тут память догнала меня и стукнула по затылку. Не вызревает. Лето короткое, в конце августа заморозки. Подсолнечник здесь сеют вперемешку с кукурузой на зелёную массу. Всегда сеяли. Иван Петрович сам утверждал этот севооборот.

— У нас на Кубани, — сказал я, — он бы…

И остановился.

— Где? — спросил Сычёв.

Тракторист с вилами смотрел на меня с большим интересом.

— На Кубани, — сказал я. — В кино видел. «Кубанские казаки».

— А, — сказал Сычёв. — Хорошее кино.

— Хорошее, — сказал тракторист и снова начал набирать силос.

Сычёв ничего больше не сказал. Но я видел, что он запомнил.

На обратном пути Сычёв ехал медленно и говорил о посевной. Говорил толково. Сколько семян, какие сорта, где сеять сначала. Всё знал. Я слушал и думал, что на его месте в холдинге такой человек был бы директором по производству. И что за такой март на заправке он был бы уволен в тот же день.

У склада он не остановился.

— А склад? — спросил я.

— Хомутов сегодня на пилораме, — сказал Сычёв. — Ключи у него. Завтра, Иван Петрович. Или в понедельник, вместе с инвентаризацией.

Склад проплыл за окном: длинное здание, три ворота, на каждых амбарный замок. За третьими воротами, у стены, лежало что-то большое под брезентом.

— Шифер? — спросил я.

— Шифер, — сказал Сычёв. — Фондовый.

Я записал в тетрадь «Склад — не показал. Шифер». И подумал, что за один день увидел всё хозяйство, и нигде ничего особенно страшного. Ни одной катастрофы. Тракторы заводятся. Коровы доятся. Куры несутся, пусть и вполсилы. Свиньи живые.

Просто везде немного утекает. Солярка, комбикорм, свет, доска, молоко. Как вода из бочки с десятком маленьких дырок. Каждая дырка сама по себе ерунда. А бочка к осени пустая.

— Ну как? — спросил Сычёв у правления. — Освежили глаза?

— Освежил.

— Хорошее у нас хозяйство, Иван Петрович.

— Хорошее, — согласился я. — Землю бы только не отдавать.

— Кому ж её отдашь, — засмеялся Сычёв. — Она государственная.

Дома Марина была дома.

Это я понял ещё с крыльца, по музыке. Из её комнаты играла кассета. Что-то быстрое, с синтезатором. Галина на кухне резала капусту.

— Пришла? — спросил я.

— В семь пришла, — сказала Галина. — Сказала, голова болит.

Мы ужинали втроём. Марина вышла к столу в халате, с мокрыми волосами, села на табуретку и ела картошку, глядя в тарелку.

— Как в клубе? — спросил я.

— Нормально.

— Что делали?

— Репетировали. К Первомаю.