Павел Смолин – Крылья есть - будем жить! (страница 6)

Вечером полк построили у штабной землянки — редкое явление, обычно после лётного дня люди расходились сами, но сегодня Дегтярёв прошёл по землянкам, собирая всех к общему костру, разложенному чуть в стороне от жилой зоны, там, где свет не был виден с воздуха.

К костру вышел невысокий, крепко сбитый капитан лет сорока, в аккуратно подшитой гимнастёрке — Пламенев не видел его раньше, но по тому, с каким уважением расступились перед ним лётчики, понял: это тот самый замполит, о котором вскользь упоминал Прилуцкий.

— Гринько, — представился он негромко, оглядывая собравшихся. — Товарищи, сегодня сводка Совинформбюро. Слушайте внимательно.

Он развернул листок и начал читать — ровным, поставленным голосом человека, привыкшего выступать перед аудиторией, но без всякой театральности. Сводка была тяжёлой: бои в самом Сталинграде идут за каждую улицу, за каждый дом, за каждый этаж, противник ввёл в город значительные подкрепления, обстановка остаётся напряжённой.

Гринько не приукрашивал — он читал цифры и факты так, как они были написаны, но что-то в его интонации не давало тяжести сводки превратиться в панику. Он делал паузы в нужных местах, повышал голос там, где речь шла о стойкости защитников, и снижал его до делового тона там, где сообщались потери, — будто дирижировал восприятием собравшихся, не искажая при этом ни единого факта.

— Враг рвётся к Волге, — сказал он в заключение, сворачивая листок, — но каждый день, который мы удерживаем город, — это день, украденный у немецкого командования из графика их наступления. Каждый вылет, который вы делаете здесь, под Сталинградом, — это часть этого удержания. Помните об этом.

— Товарищ капитан, — окликнул его один из механиков, тот самый худой парень с тёмными кругами под глазами, у которого брат воевал в пехоте под Сталинградом. — А по заводским районам что-нибудь известно? Тракторный держится?

Гринько остановился, повернулся к нему — не отмахнулся, не сослался на секретность, хотя явно мог бы.

— Держится, — ответил он просто. — Тяжело, но держится. Больше сказать не имею права, но одно скажу точно: пока завод стоит и рабочие с оружием в цехах — это не тот город, который сдают без боя. Ты за брата не переживай сверх меры — переживай, но с толком, не изводи себя.

Механик кивнул, будто это простое, ничего конкретного не сообщавшее замечание всё-таки его немного успокоило. Гаранин отметил про себя, что в этом и заключалось мастерство Гринько — не в самой информации, которой у него было немного больше, чем у остальных, а в умении говорить так, чтобы человек уходил с чуть меньшим грузом, чем пришёл, не получив при этом ни одной лживой гарантии.

Он оглядел собравшихся ещё раз, задержавшись взглядом на нескольких лицах, но больше ничего не сказал, просто кивнул и отошёл в сторону, освобождая место у костра.

Пламенев слушал молча, вместе со всеми, но внутри него, в глубине, куда не было доступа ни Дегтярёву, ни Ежовой, ни даже Прилуцкому, Гаранин раскладывал услышанное совсем в ином масштабе. Он знал то, чего не знал никто из сидящих у этого костра: что тяжесть сводки — не приговор, а последний этап перед переломом, что через полтора месяца немецкая группировка окажется в кольце, что этот самый удерживаемый по кусочкам город станет символом, о котором будут писать книги и снимать фильмы ещё восемьдесят с лишним лет спустя.

Он не подал вида. Молчал, смотрел на огонь, слушал, как где-то рядом кто-то тихо переговаривается о письмах из дома, и думал о том, насколько странно это — знать финал истории, находясь внутри самой мрачной её главы, и не иметь возможности сказать об этом ни единой живой душе.

Глава 4

Глава 4. Чайка

Утро выдалось ясным, что для Сталинградской осени было скорее исключением, чем правилом, и Гуляев, воспользовавшись погодой, устроил Пламеневу нечто вроде внеплановой лекции по матчасти, пока техники готовили машины к вылету.

— Ты пойми одну вещь про свою «Чайку», — сказал он, похлопывая ладонью по обшивке крыла с той фамильярностью, с какой обращаются с норовистой, но привычной лошадью. — Как истребитель она уже устарела года три назад, немцы её на «мессершмиттах» щёлкают, если дать себя догнать по прямой. Но как штурмовик — машина живучая, прощает ошибки. Двойное крыло, маленькая нагрузка на плоскость — крутится так, что новые истребители иногда сами в свечку срываются, пытаясь её на вираже достать.

— А вооружение? — спросил Пламенев, хотя уже примерно знал ответ — знание пришло вместе со «слиянием», но послушать живого человека было полезнее, чем перебирать чужую память.

— РС-82 под крыльями, — Гуляев кивнул на направляющие, — реактивные снаряды, для наземных целей самое то, если попадёшь. Бомб до двухсот килограммов возьмёт, смотря как загрузить. Пулемёты — тоже ничего, но по бронетехнике слабоваты, там только по колёсам да по расчётам разгонять.

— А слабое место?

— Скорость, — Гуляев не стал скрывать очевидное. — Уйти от истребителя на прямой не сможет никогда, не для того машина строена. Вся надежда — на манёвр и на высоту, с которой заходишь. Возьмёшь высоту с запасом — есть время сманеврировать, если что. Пойдёшь низко и прямо — тебя щёлкнут раньше, чем поймёшь, что случилось.

Он похлопал крыло ещё раз, будто одобряя собственную характеристику, и отошёл проверять подвеску реактивных снарядов на соседней машине, но обернулся ещё раз через плечо.

— Да, и вот ещё что, — добавил он, будто вспомнив что-то важное. — Фонарь кабины не закрывай без крайней необходимости, даже если холодно. Знаю, знаю, — он поднял руку, предупреждая возражение, которого Пламенев и не думал произносить, — все новички жалуются на ветер. А обзор дороже комфорта, особенно когда истребители работают. Прозевал заход из-за закрытого фонаря — костей потом не соберёшь.

— Понял, — ответил Пламенев.

— Опять же, — Гуляев прищурился, разглядывая его с тем же профессиональным вниманием, с каким разглядывал бы приборную панель, — я смотрю, ты и без напоминаний, кажется, всё это уже знаешь. Не по годам соображаешь, братец. Тебе бы в другое время повезло — в мирной жизни лет через десять хорошим инструктором бы стал.

Он не стал дожидаться ответа, просто махнул рукой и отошёл, оставив Пламенева наедине с этим неожиданно точным замечанием, за которым, впрочем, никто и не думал искать второе дно.

Перед вылетом Дегтярёв собрал группу коротким инструктажем — не тем развёрнутым разбором правил, что он уже дал Пламеневу после первого дня, а конкретной постановкой задачи под конкретную цель.

— Заходим с юго-востока, — сказал он, водя карандашом по разложенной на ящике карте. — Солнце сейчас там, значит заход с той стороны — расчётчикам внизу труднее целиться против света. Идём плотным строем до цели, растягиваемся только на боевом курсе. Помните, что я говорил про количество заходов, — он поднял взгляд, обвёл группу коротким, тяжёлым взглядом, — и не повторяю это каждый раз для тех, кто уже слышал. У кого в голове не отложилось — обращайтесь к Судакову, у него теперь после разговора со мной должно было отложиться крепче прежнего.

Кто-то из группы издал короткий смешок — судя по всему, история про разбор с Судаковым уже стала известна если не всем, то многим.

— Сегодня ожидается прикрытие с воздуха, — продолжил Дегтярёв. — Разведка докладывает про истребители в этом квадрате. Если завяжется бой — не геройствуйте, «Чайка» не для дуэлей строена, крутитесь, тяните время, ждите, пока свои подоспеют или немцы горючее пожгут. Задача — довезти группу назад в полном составе, а не сбить рекордное число мессеров. Вопросы?

Вопросов не было. Группа разошлась по машинам.

Первую половину маршрута прошли спокойно — облачность стояла высокая, видимость хорошая, никакого противодействия с земли. Пламенев держал строй, привычно проверяя показания приборов по кругу — высота, скорость, обороты, топливо, снова высота, — и Гаранин отмечал про себя, что этот цикл проверок стал уже частью новой, объединённой памяти, не принадлежащей больше только одному из них.

Тревога пришла по радио резко, без предупреждения:

— Истребители, слева выше, атакуют!

Пламенев вскинул голову — три силуэта заходили сверху слева, острые, стремительные, узнаваемые даже издалека по характерному очертанию крыла: «мессершмитты», немецкие истребители, о которых предупреждал Дегтярёв.

Строй рассыпался мгновенно — каждый пилот бросил машину в свой манёвр, не дожидаясь команды, потому что команду в такой ситуации отдавать было уже некогда. Один из немцев зашёл в хвост машине справа от Пламенева, дал короткую очередь — трассы прошли мимо, но достаточно близко, чтобы советский пилот рванул свою «Чайку» в резкий вираж, уходя из-под удара.

Гаранин почувствовал, как тело реципиента среагировало раньше осознанной мысли — руки бросили ручку управления в противоположную от захода немца сторону, машина завалилась в крутой вираж, теряя высоту, но выигрывая в развороте то, чего никогда не смог бы выиграть на прямой.

Немец, заходивший теперь уже на самого Пламенева, попытался повторить манёвр, но его машина была тяжелее, быстрее, привычнее к прямому полёту — на такой малой скорости и таком крутом развороте истребитель начал терять Пламенева из виду, соскальзывая по внешней дуге виража.