Павел Смолин – Крылья есть - будем жить! (страница 5)

Он довернул машину, прошёл сквозь очередную серию разрывов, теперь уже за спиной, и вывел «Чайку» на боевой курс к цели — квадрату, где по данным разведки стояли немецкие орудия, замаскированные среди редкого кустарника. Сброс бомб, доворот, короткая очередь из пулемётов по замеченному движению у одного из орудий.

Разрыв встал прямо по курсу, чуть выше — Гаранин почувствовал, а не увидел, как машину тряхнуло взрывной волной, и в то же мгновение что-то простучало по обшивке слева, короткая дробь осколков, не задевших ничего важного. Он не стал разбираться, насколько серьёзны повреждения — приборы показывали нормальную работу мотора, машина слушалась управления, а значит, разбираться было некогда.

Слева, метрах в трёхстах, одна из «Чаек» вильнула резко в сторону, теряя высоту рывками — попадание, понял Гаранин по характеру движения, не паника пилота, а именно повреждение управления. Машина выровнялась через секунду, неуверенно, но продолжила полёт в общем направлении отхода.

— Тридцать шестой, доложи состояние, — потребовал голос ведущего.

— Задело крыло, управление есть, иду, — ответил кто-то, и голос был напряжённым, но не паническим.

Гаранин отметил это про себя тем же холодным, оценивающим тоном, каким когда-то оценивал состояние пациентов на борту вертолёта: жив, управляет машиной, значит, дотянет — если не случится ничего худшего по пути.

— Все на сбор, уходим, — скомандовал ведущий.

Группа развернулась и потянула прочь от позиции, зенитный огонь остался позади, редея с каждой секундой. Пламенев пристроился в строй, тело всё ещё вибрировало от напряжения, но руки на рычагах были твёрдыми — испытание прошло, статистика пополнилась ещё на одну строчку.

После посадки, пока Гуляев осматривал машину на предмет новых повреждений, Пламенева перехватил невысокий, сухощавый офицер с планшетом подмышкой и внимательным, чуть настороженным взглядом человека, привыкшего иметь дело с цифрами больше, чем с людьми.

— Ахметов, — представился он. — Начальник штаба. Докладывай по порядку — цель, результат, расход боеприпасов.

Пламенев доложил — коротко, по существу. Ахметов записывал, не отрывая карандаша от бумаги, изредка задавая уточняющие вопросы: точное время атаки, высота сброса, был ли повторный заход.

— Повторного не было, — сказал Пламенев. — Один заход, как учили.

— Хорошо, — Ахметов кивнул, не поднимая глаз от журнала. — Один заход — это редкость среди новичков, учти на будущее, что это в плюс тебе идёт. Судаков вчера дважды заходил, я его данные отдельной строкой веду — пока без последствий, но статистика такая штука, она рано или поздно спрашивает счёт.

Он произнёс это без всякой угрозы в голосе — скорее как метеоролог, констатирующий вероятность осадков. Гаранин, слушая его, узнавал знакомую породу людей — тех, для кого мир раскладывается на цифры, потому что цифры не врут и не паникуют, в отличие от людей.

— У полка на сегодня сколько машин в строю? — спросил Пламенев, и вопрос удивил его самого — не потому что он не хотел знать ответ, а потому что задал его слишком уверенно для восемнадцатилетнего новичка.

Ахметов глянул на него быстро, с лёгким прищуром, но ответил без колебаний:

— Двадцать две из тридцати шести штатных. За последний месяц убыль — восемь машин, пополнение — четыре. Убыль превышает пополнение, если тебе это о чём-то говорит.

— Говорит, — коротко ответил Пламенев.

— Хорошо, что понимаешь, — Ахметов сделал ещё одну пометку в журнале. — Не все новички это сразу понимают. Некоторые думают, что война — это про подвиги. Война — это про баланс. Сколько улетело, сколько вернулось, сколько техники сожгли мы, сколько сожгли нас.

Он полистал журнал назад, показал раскрытую страницу — ровные столбцы цифр, даты, фамилии, напротив некоторых стояли короткие пометки: «выбыл», «ранен», «не вернулся».

— Вот тут вся история полка с июля, — сказал он без всякого пафоса, как показывал бы бухгалтерский отчёт. — Тридцать шестого числа группа из шести машин потеряла три за один вылет — плохо спланированный заход, слишком плотная оборона на цели, недооценённая разведкой. Пятого августа — ни одной потери за неделю, повезло с погодой и целями. Цифры не врут и не приукрашивают. Если полк начинает терять больше, чем восполняет, — это не трагедия, это сигнал, что тактику нужно менять. Если держит баланс — можно продолжать работать так же.

— Кто читает эти цифры, кроме вас? — спросил Пламенев.

— Ковалевич, — ответил Ахметов. — Иногда штаб дивизии запрашивает сводки. Обычно я один вижу полную картину, остальные видят только свой вылет, свою машину, своего товарища. Это нормально — иначе не выдержать. Моя работа — видеть за всех.

Он захлопнул журнал и пошёл дальше, к следующему пилоту, оставив Пламенева с отчётливым ощущением, что он только что говорил с человеком, чья профессия — быть совестью полка в виде таблицы с цифрами.

Волынцева Пламенев встретил у самолётов, когда возвращался от Ахметова — тот сидел на крыле своей машины, курил, наблюдая за тем, как техники возятся с чужим мотором неподалёку.

— Слышал, отработал чисто, — заметил Волынцев, не оборачиваясь. — Один заход, без геройства.

— Так учили, — ответил Пламенев.

— Учили всех одинаково, — Волынцев наконец повернул голову, окинул его тем же оценивающим взглядом, что и накануне. — Не все учатся одинаково быстро. Я видел твой заход на колонну вчера — прямой, без ухода, чисто по учебнику. Сегодня, говорят, довернул под огнём вовремя. Быстро для второго дня.

Пламенев не нашёлся с ответом сразу — комплимент, если это был комплимент, прозвучал слишком буднично, чтобы на него как-то реагировать.

— Повезло, — сказал он наконец.

— Может, и повезло, — Волынцев пожал плечами, стряхивая пепел за борт крыла. — А может, у тебя чутьё есть, которое не в училище дают. Посмотрим. У нас тут быстро видно, кто везучий один раз, а кто везучий системно.

Он спрыгнул с крыла, отряхнул комбинезон.

— Слышал, у тебя контузия, — добавил он вдруг, без всякого перехода, будто проверяя реакцию. — Заторможенность там, всё такое. Странная контузия, я тебе скажу — обычно она наоборот делает людей нервными, дёргаными. У тебя эффект какой-то обратный.

Пламенев ощутил, как внутри него что-то на мгновение напряглось — не страх разоблачения, а скорее профессиональная настороженность перед неожиданной проверкой на прочность легенды.

— Врачи говорят, у всех по-разному, — ответил он, стараясь, чтобы голос прозвучал так же ровно, как обычно.

— Ну да, — Волынцев пожал плечами, теряя к теме интерес так же быстро, как проявил его. — Врачам виднее. Мне, если честно, всё равно, откуда у человека выдержка — главное, чтобы она была там, где нужно, а не там, где для форса. У меня выдержка своя, я с ней родился, отец лётчик-испытатель был, я с пяти лет по аэродромам бегал. У тебя, видно, своя история. Не моё дело.

— Ладно, недосуг мне тут с новичками лясы точить, — бросил он через плечо, уже уходя. — Дегтярёв четвёртый вылет группе на сегодня готовит, если погода не подведёт. Отдыхай, пока можно.

Пламенев проводил его взглядом. Гаранин отметил про себя: держится свободно, без показной агрессии, но с чёткой внутренней иерархией — сам определяет, кто чего стоит, и не спешит делиться этим мнением вслух. Уважительная дистанция, а не соперничество — по крайней мере, пока. И ещё одна деталь, которую стоило запомнить: Волынцев замечает больше, чем показывает, и легенда про контузию хоть и держится, но не на такой прочной основе, как хотелось бы.

Полковой врач приняла его в тесной землянке, переоборудованной под медпункт — стол, застеленный клеёнкой, шкафчик с инструментами, запах йода и карболки.

— Садись, — сказала она, не поднимая головы от журнала. — Ежова. Пульс, дыхание, реакция — стандартный осмотр после вылетов, для всех обязательно.

Пламенев сел, протянул руку. Ежова взяла запястье уверенными, привычными пальцами, посчитала пульс, глядя на часы.

— Семьдесят два, — сказала она с лёгким удивлением, отпуская руку. — После второго боевого дня, с зенитным огнём на втором вылете. У большинства в такой ситуации пульс за девяносто уходит, если не за сто.

— Плохо это? — спросил Пламенев.

— Нет, — Ежова покачала головой, разглядывая его теперь уже более внимательно, профессиональным, но не назойливым взглядом. — Странно, но не плохо. Реакция на стресс у всех разная, тип нервной системы определяет многое. У тебя, похоже, тип флегматичный, устойчивый к перегрузкам — редкость для восемнадцати лет, но не невозможное дело.

Она сделала пометку в карте.

— Контузия при облёте, — сказала она, не спрашивая, а констатируя, судя по всему, уже прочитанное в документах. — Тоже может объяснять заторможенность эмоциональной реакции. Годен к полётам без ограничений.

Пламенев кивнул, поднимаясь.

— Ежова, — окликнула она его, когда он уже был у двери. — Не думай, что я не вижу, что новички обычно после второго дня либо трясутся, либо бравируют напоказ. Ты не делаешь ни того, ни другого. Это не упрёк. Просто иногда такое спокойствие — тревожный звоночек другого рода, не сердечного. Если что-то будет не так — приходи, не жди, пока накопится.

— Обязательно, — ответил Пламенев, зная, что не придёт, потому что то, что копилось в нём, не поддавалось лечению карболкой и постельным режимом.