Павел Смолин – Крылья есть - будем жить! (страница 7)

Скорость падает. Высота триста. Немец справа сзади, дистанция сокращается медленнее, чем должна бы. Ещё один довод в вираж, потуже.

Пламенев довернул машину ещё круче, до предела, на грани срыва в штопор, и немец, не успевая скорректировать угол атаки, проскочил мимо, метрах в пятидесяти, так близко, что Пламенев на мгновение увидел очертания вражеской кабины, фонарь, отблеск на остеклении.

Выстрелить он не успел — да и не думал об этом, всё внимание уходило на удержание машины в вираже, на то, чтобы не потерять скорость до критической и не сорваться самому. Немец, потеряв цель из прицела, потянул машину вверх, набирая высоту для повторного захода.

Краем глаза Пламенев увидел, как второй немецкий истребитель заходит на пару машин впереди — «Чайка» одного из молодых пилотов группы металась из стороны в сторону, явно не находя нужного ритма для ухода, теряя высоту быстрее, чем следовало бы. Гаранин, оценивая ситуацию тем же холодным взглядом, каким оценивал обстановку на месте аварии, понял: пилот паникует, дёргает машину рывками вместо плавных манёвров, и это только облегчает немцу задачу.

— Тридцать второй, не дёргай резко, ровнее в вираж бери! — крикнул Пламенев в эфир, сам не успев до конца осознать, что вмешивается, что это не его дело, что он новичок второго дня, дающий советы кому-то, о ком ничего не знает.

Голос ответил не сразу — секунда, может, две, — но манёвр действительно выровнялся, вираж стал шире и плавнее, и немец, так же как и его товарищ секундой раньше, начал терять цель, соскальзывая по внешней дуге.

— Уходим общей группой на бреющий, — скомандовал по радио ведущий, и Пламенев, вслушиваясь в приказ сквозь звон в ушах, довернул машину вниз, к самой земле, где истребителям было опаснее гоняться за юркими бипланами — риск зацепить землю на резком манёвре у немцев был не меньше, чем у советских лётчиков.

Бой продолжался ещё несколько долгих минут — короткие очереди, резкие развороты, чьё-то ругательство по радио, чей-то короткий вскрик, тут же оборвавшийся, — но постепенно немцы начали отставать, отворачивая в сторону, не желая размениваться на затяжную схватку с группой, уходящей всё ниже и всё плотнее прижимающейся к рельефу.

— Все целы? — спросил ведущий, когда угроза осталась позади.

Голоса откликнулись один за другим — все шесть машин были на месте, хотя как минимум у двух, судя по докладам, обшивка получила новые пробоины. Никто не был сбит. Никто не потерян.

Первый воздушный бой в новой жизни закончился без победителя — злой, короткий, вымотавший нервы до предела, но выигранный в главном: группа возвращалась домой в полном составе.

На аэродроме царило то особое, приподнятое настроение, что бывает после дня, обошедшегося без потерь, — редкое, ценимое именно потому, что редкое.

— Ну ты глянь на него, — Прилуцкий, уже успевший вернуться со своего вылета раньше, встретил Пламенева у машины с довольной ухмылкой. — Второй день на фронте, а уже от мессеров вертится, как уж на сковородке. Везучий ты, братишка, признавайся, в рубашке родился?

— Не знаю, — честно ответил Пламенев. — Само получилось.

— У везучих всегда «само получается», — Прилуцкий хлопнул его по плечу с обычной своей бесцеремонностью. — Не спорь, прими как есть.

Волынцев, проходивший мимо с докладом от Ахметова, притормозил на секунду, окинул Пламенева коротким взглядом.

— Слышал про вираж, — сказал он без особого выражения. — Неплохо для второго дня.

Он коротко кивнул — не как поздравление, а скорее как отметку в невидимом реестре, который вёл в голове только для себя, — и пошёл дальше, не задерживаясь для разговора.

К машине подошёл ещё один пилот — тот самый «тридцать второй», молодой, худой, с всё ещё бледным после боя лицом.

— Спасибо, — сказал он неловко, не зная, куда деть руки. — За подсказку. Я там совсем растерялся, дёргал машину, как в первый раз штурвал взял.

— Плавнее в вираж, — ответил Пламенев коротко, без утешений и без осуждения, тем же тоном, каким разговаривал бы с новичком-стажёром на своей прежней работе. — Резкий манёвр съедает скорость, а без скорости вираж не спасает, только тянет время до того, как тебя достанут. В следующий раз бери угол постепенно, не рывком.

— Понял, — пилот кивнул, всё ещё немного смущённый, и отошёл, что-то бормоча себе под нос — то ли благодарность, то ли попытку запомнить сказанное.

Гаранин, наблюдая за этой короткой сценой, отметил про себя нечто важное: полк держался. Держался на пределе, теряя людей и машины почти каждую неделю, но держался — и в этом коротком, почти незаметном кивке Волынцева было больше правды о состоянии эскадрильи, чем в любой сводке Ахметова: те, кто оставался жив достаточно долго, чтобы заслужить такой кивок, становились чем-то вроде опоры для остальных, даже не осознавая этого сами.

Вечером, когда стало ясно, что группа вернулась без потерь второй день подряд, в землянке царило совсем другое настроение, чем в первый вечер знакомства Пламенева с полком, — не напряжённая настороженность людей, ощупывающих новичка, а лёгкая, почти праздничная разрядка.

Прилуцкий, порывшись под нарами, извлёк на свет видавшую виды гармонь, потёртую, с треснувшим кое-где перламутром на кнопках, и под общие одобрительные возгласы устроился на табурете в центре землянки.

— Ну что, — объявил он с торжественностью циркового конферансье, — раз уж все живы, будем это дело отмечать по-человечески.

Он растянул меха, взял несколько пробных аккордов, а потом заиграл что-то простое, знакомое всем с детства — незамысловатую, но цепляющую мелодию, под которую половина землянки тут же подхватила слова, нестройно, кто в лад, кто мимо, но с той душевностью, которая с лихвой окупала любые огрехи в исполнении.

Пламенев не пел — не то чтобы стеснялся, а просто слова чужой юности не держались в памяти достаточно твёрдо, чтобы вывести их вслух без запинки. Он сидел с краю, слушал, и Гаранин внутри него отмечал с каким-то не до конца понятным самому себе умилением: вот из чего люди на этой войне черпают силы жить дальше между вылетами — не из громких лозунгов, не из сводок Совинформбюро, а вот из этого, простого и глупого одновременно, нестройного хора голосов в прокуренной землянке.

— Эй, Кузьмич, потише ори, — беззлобно бросил кто-то в сторону особенно старательного, но не особо музыкального голоса, — ты не соловей, ты филин, у тебя другая порода голоса!

Землянка захохотала, Кузьмич, кем бы он ни был, не обиделся, наоборот, заорал ещё громче, назло, и это тоже стало частью общего веселья.

В какой-то момент в дверном проёме показался Дегтярёв — он не вошёл, остался стоять у входа, прислонившись к косяку, и молча слушал минуту или две, с тем особым выражением лица, какое бывает у людей, позволяющих себе на короткое время отступить от должностной дистанции, не переставая при этом быть теми, кто эту дистанцию должен держать.

Никто не стал приглашать его сесть, никто не смутился его присутствия — просто приняли как данность, ещё один свидетель редкого вечера без потерь. Постояв немного, Дегтярёв так же молча кивнул своим мыслям и ушёл, не сказав ни слова, но что-то в этом его коротком присутствии у входа сказало Пламеневу больше о состоянии полка, чем любой доклад: командир, который позволяет себе несколько минут послушать, как поют его подчинённые, — это командир, который помнит, что они не только цифры в журнале Ахметова.

Гармонь играла ещё долго, песня сменяла песню, кто-то то и дело подначивал Прилуцкого сыграть что-то другое, тот с готовностью соглашался, путал аккорды, смеялся над собственными ошибками и играл дальше.

В какой-то момент Прилуцкий, отложив на минуту меха, чтобы перевести дыхание, повернулся к Пламеневу.

— А ты чего не поёшь, братишка? — спросил он без всякого укора, скорее с любопытством. — Голос-то есть?

— Не знаю слов, — ответил Пламенев честно, и это было буквально правдой — слова чужой юности, которую он теперь носил вместо собственной, ускользали от него именно в те моменты, когда требовалось воспроизвести их вслух, среди людей, ожидающих узнавания.

— Ну, дело наживное, — Прилуцкий философски пожал плечами, — за полгода тут все слова выучишь, других не останется, куда деваться. Вот увидишь, к зиме сам заголосишь громче Кузьмича.

Землянка снова засмеялась, Кузьмич возмущённо запротестовал, кто-то из угла бросил ещё одну шутку, и разговор рассыпался на десяток параллельных реплик, слившихся в тот самый гул, который Гаранин про себя определил как звук человеческого тепла, противостоящего холоду войны просто самим фактом своего существования.

Пламенев, сидя в этом тёплом, прокуренном гуле, впервые за два дня новой жизни позволил себе просто быть — не считать, не анализировать, не готовиться к следующему вылету, а сидеть в кругу людей, для которых он теперь был своим, и слушать, как обычная, потрёпанная гармонь превращает тяжёлый военный вечер во что-то похожее на дом.

Глава 5

Глава 5. Переправа

Задачу довели утром, ещё до общего построения — Дегтярёва вызвали к Ковалевичу, и когда комэск вернулся, лицо у него было тяжелее обычного.

— Переправа, — сказал он коротко, разворачивая карту на снарядном ящике перед собравшимися пилотами. — Немцы навели понтонный мост через балку, тянут по нему снабжение к передовой группировке. Штаб дивизии приказал разбить к вечеру. Данные разведки — прикрытие плотное, минимум четыре зенитных батареи в радиусе километра от моста, плюс подвижные точки на берегах.