Павел Смолин – Крылья есть - будем жить! (страница 3)

Потом он снял руки с рычагов управления, чужие, дрожащие ещё едва заметно, и начал выбираться из кабины.

Глава 2

Глава 2. Аэродром

К машине подбежали раньше, чем Пламенев успел отстегнуть привязные ремни. Первым оказался невысокий крепкий мужик в промасленном комбинезоне — воентехник, судя по тому, как он с ходу обошёл машину по кругу, ощупывая обшивку взглядом профессионала, для которого самолёт был не техникой, а живым организмом на постоянном учёте.

— Ну заездил, — буркнул он, найдя первую пробоину в крыле, у самой законцовки. — Ещё бы на левую плоскость чуть ближе — и всё, разговор окончен.

Пламенев выбрался из кабины на нетвёрдых ногах — тело реципиента всё ещё мелко дрожало после напряжения, и Гаранин внутри отметил это отстранённо, тем же тоном, каким констатировал бы усталость мышц у пассажира после долгого перелёта.

— Гуляев, — представился техник, не поднимая головы от второй пробоины, чуть ближе к фюзеляжу. — Фома Аникеевич. Твоя машина теперь, значит, будет — я закреплённый.

— Пламенев, — ответил он.

— Знаю уже, — Гуляев махнул рукой в сторону штаба. — По списку эскадрильи всех знаю ещё до того, как они здороваться начинают. Ну что, — он наконец выпрямился, отряхнул ладони, — жить будет машина. Две дырки не смертельные, обшивку залатаю к утру, движок вроде цел. Тебе повезло больше, чем крылу.

Он произнёс это без тени сочувствия — как диагноз, а не утешение. Гаранин, наблюдая за ним изнутри чужой головы, узнал знакомый тип: специалист, для которого техника важнее человека ровно настолько, насколько техника капризнее и требовательнее в уходе. С людьми Гуляев, судя по всему, разговаривал короче, чем с моторами.

— Заправить успею до следующего вылета? — спросил Пламенев, и вопрос вышел деловым, привычным — будто он спрашивал об этом уже сотню раз.

Гуляев глянул на него быстро, с лёгким прищуром, но ничего не сказал — просто кивнул и отвернулся к хвостовому оперению, продолжая осмотр.

— Машина у тебя не новая, — заметил он через плечо, простукивая обшивку костяшками пальцев в поисках скрытых повреждений. — Восемнадцатый год выпуска движку, латали её уже трижды до тебя. Прежний хозяин, — он мотнул головой куда-то в сторону, не уточняя, — не долетал до вечера третьего дня. Так что ты с ней аккуратнее, она характер помнит.

Фраза прозвучала буднично, без всякого драматизма — просто ещё одна техническая справка, вроде расхода топлива или ресурса мотора, — но Пламенев уловил в ней то, что Гуляев, скорее всего, и не собирался вкладывать: список машины был одновременно и списком людей, которые её теряли.

— Понял, — сказал он просто.

Гуляев хмыкнул одобрительно — судя по всему, ждал от новичка либо испуганного вопроса, либо бравады, а получил ни то ни другое.

Дегтярёва Пламенев увидел ещё на подходе к штабной землянке — тот стоял у входа с планшетом в руках, невысокий, коренастый, в замусоленной гимнастёрке без знаков различия, если не считать двух кубарей на петлицах. Взгляд у капитана был усталый, но цепкий — взгляд человека, который за день успевает провести десяток таких разговоров и не намерен тратить на них больше времени, чем нужно.

— Докладывай, — бросил он, не здороваясь. — Сколько машин в колонне уничтожено группой, что видел лично.

Пламенев ответил коротко, по пунктам — цистерна, попадание прямое, взрыв, разброс осколков накрыл ещё один грузовик рядом. Данные пришли изнутри легко, будто Гаранин просто зачитывал бортовой журнал, а не пересказывал события часовой давности из чужой, только что обретённой памяти.

Дегтярёв слушал, не перебивая, и когда Пламенев закончил, чуть прищурился — не подозрительно, а с тем особым вниманием, с каким смотрят на что-то неожиданное, не вписывающееся в привычную картину.

— Первый вылет? — уточнил он.

— Первый.

— Хм, — Дегтярёв постучал карандашом по планшету. — Обычно после первого боя докладывают через слово — то ли от страха язык заплетается, то ли от радости, что живой. У тебя — как по уставу.

— Контузия, — сказал Пламенев после короткой паузы, тем же ровным тоном. — В училище, при облёте. Врачи говорили — реакция может быть заторможенная, зато без паники.

Это была первая ложь, которую Гаранин произнёс новыми, чужими губами, и он отметил, с каким лёгким изумлением слушает сам себя: объяснение родилось само, будто где-то на периферии сознания уже была заготовлена нужная легенда — или сам Пламенев, ещё до вселения, уже успел где-то обронить похожую фразу, а Гаранин просто её подхватил.

Дегтярёв кивнул, принимая объяснение без дальнейших расспросов — контузии в те дни были делом обычным, не требующим доказательств.

— Ладно, — он сделал пометку в планшете, потом полистал пару страниц назад и добавил ещё одну. — По документам ты после Энгельса. Налёт часов небольшой, программу сократили — сам знаешь, время такое. Значит, слушай сюда: правило простое. Заходишь на цель — один раз. Отработал — уходишь. Хочешь красиво добить недобитое — забудь, для этого будет следующий вылет, не этот. Зенитка бьёт по второму заходу вдвое точнее, чем по первому, потому что уже пристрелялась. Тех, кто этого не понимает, у меня в полку долго не держится, если ты понимаешь о чём я.

— Понимаю, — ответил Пламенев.

— Хорошо бы, — Дегтярёв смерил его ещё одним быстрым, оценивающим взглядом. — Ты не первый новичок, кто отвечает мне «понимаю» после первого вылета. Через неделю посмотрим, у кого это слово хоть что-то значит.

Он не сказал этого зло — скорее устало, тем тоном, каким говорят вещи, повторённые уже слишком много раз слишком многим молодым лицам, часть из которых потом не возвращалась с задания.

— Ладно, — он сделал пометку в планшете. — Отдыхай, до ужина свободен. Завтра с рассветом опять на вылет.

От штабной землянки Пламенева отловил не Дегтярёв и не Гуляев, а человек лет двадцати с небольшим, чернявый, с быстрыми смеющимися глазами и говором, в котором сразу узнавалась Одесса — характерные растянутые гласные, южная мелодика, которую даже три недели фронта не смогли выветрить.

— Ну ты глянь, — сказал он, беззастенчиво разглядывая Пламенева с ног до головы. — Мандраж прошёл уже, братишка, или ещё колотит?

— Прошёл, — ответил Пламенев.

— Врёшь, — весело констатировал незнакомец, но без всякой обиды в голосе. — Все врут в первый день. Я тоже врал — сказал, что нормально всё, а у самого руки тряслись так, что за ужином ложку до рта донести не мог, полтарелки на гимнастёрку вылил.

Он расхохотался собственному воспоминанию, хлопнул Пламенева по плечу с той бесцеремонной лёгкостью, с какой обращаются со своими, не спрашивая разрешения на панибратство.

— Гоша Прилуцкий, — представился он. — Одесса, если по говору не понял. Пошли, покажу тебе, где тут что — а то Дегтярёв только про машины разговаривать умеет, про людей забывает рассказать.

Пламенев пошёл за ним, и Гаранин, наблюдая изнутри, поймал себя на странном, почти забытом ощущении — что-то похожее на облегчение, первое за всё время в новом теле. После жёсткой деловитости Дегтярёва и молчаливой практичности Гуляева Прилуцкий был первым глотком тепла посреди чужой войны — глотком, за который Гаранин, не привыкший нуждаться ни в чьей компании, неожиданно оказался благодарен.

— Вон там Ахметов сидит, весь полк по циферкам разложил, — Прилуцкий махнул рукой в сторону соседней землянки. — Вон там Ежова — если что болит, туда, но она добрая, только для порядка ворчит. А там, — он понизил голос с притворной торжественностью, — там Волынцев. Лучший лётчик эскадрильи, сам тебе скажет об этом раньше, чем ты спросишь.

— Завидуешь? — спросил Пламенев.

— Есть немного, — Прилуцкий пожал плечами, ничуть не смутившись. — Но он свой парень, не задирает нос без повода. А повод у него, надо признать, имеется.

Волынцева они увидели у входа в соседнюю землянку — тот сидел на снарядном ящике, вытянув ноги, и с ленивым интересом наблюдал за тем, как двое механиков спорят из-за какой-то детали. Высокий, светлый, с уверенной, чуть небрежной посадкой плеч человека, привыкшего, что на него смотрят.

— Пополнение? — бросил он, не вставая, окинув Пламенева коротким оценивающим взглядом.

— Пополнение, — подтвердил Прилуцкий за него. — Первый вылет сегодня, цистерну сжёг.

— Неплохо для первого раза, — заметил Волынцев без особого выражения, будто выставлял оценку по шкале, известной только ему.

Замечание прозвучало не как насмешка и не как высокомерие — скорее как констатация факта, брошенная мимоходом, между делом. Пламенев не нашёлся, что ответить, и просто кивнул.

— Ладно, иди осваивайся, — Волынцев чуть улыбнулся, впервые за разговор, и в этой улыбке было что-то неожиданно располагающее. — Первый день никто не запоминает толком, кроме страха. Второй уже интереснее.

Он вернулся к наблюдению за механиками, и Прилуцкий потащил Пламенева дальше, довольный произведённым эффектом.

— Видал? — шепнул он, отойдя на несколько шагов. — Он со всеми новичками так — оценит и забудет. А если запомнит фамилию — считай, ты чего-то стоишь.

Землянка, куда Прилуцкий привёл его к вечеру, оказалась тесной, но обжитой — нары в два яруса, коптящая лампа на грубо сколоченном столе, запах прелой соломы, пота и махорки. Человек шесть или семь сидели вокруг стола, кто-то штопал гимнастёрку, кто-то писал письмо, придерживая листок локтем от сквозняка.