Павел Смолин – Красный генерал Империи (страница 4)

Он сказал это просто, без позы. И я понял, что нашёл первого союзника. Не идейного — этот ни к каким идеям меня не приведёт никогда. Союзника бытового, ежедневного, бесценного. Соломин не догадается, что я не Гродеков. Он догадается совсем о другом — что Гродеков сильно сдал, и что Гродекова надо поддержать. Это нам и нужно.

— Спасибо, Аркадий Васильевич. Я воспользуюсь вашим предложением.

— Слушаюсь.

— Тогда — три дела на сегодня, по которым у меня к вам просьба. Первое: Никольск-Уссурийский. Просят казаков на железную дорогу. Напомните мне, как мы решали подобные случаи в прошлом году.

Он чуть выпрямился — теперь начиналась его территория, бумаги.

— В прошлом году, ваше высокопревосходительство, было два схожих случая. В обоих вы изволили отказать в посылке казаков, рассудив, что беспорядки на линии происходят от неустройства в самой администрации дороги, а не от внешней угрозы; и что казачья сила, посланная для усмирения нижних чинов и рабочих, лишь обозлит тех и переведёт спор из служебной плоскости в сословную. В обоих случаях вы изволили распорядиться отправить вместо казаков следователя из вашей канцелярии, по итогам разбирательства один начальник участка был удалён, второй переведён в Благовещенск.

Я слушал и думал: ну, голубчик. Ну, голубчик Гродеков. Как же ты мне нравишься. Это же то самое, чему меня учили в академии в шестьдесят втором: не лечи симптом, лечи болезнь. Не дави штыком там, где надо разобраться по существу.

— Прекрасно. Делаем так же. Подготовьте, пожалуйста, отзыв в управление дороги, что казаков не пошлю, а пошлю следователя; имя — кто там у нас сейчас в канцелярии посвободнее, посмотрите сами. И начальнику участка — телеграмму, что разобраться вышлется чиновник для особых поручений. Срок — сегодня к обеду.

— Слушаюсь.

— Второе. Министерство финансов прислало проект постановления о дополнительном сборе с китайских торговцев в крае. Что мы по этому поводу думаем, Аркадий Васильевич?

— Мы по этому поводу, ваше высокопревосходительство, думаем нехорошо. Это уже четвёртая попытка господ из департамента торговли и мануфактур обложить китайскую торговлю в крае дополнительным сбором, помимо общероссийского. В трёх предыдущих случаях вы изволили писать отзывы, в коих указывали, что дополнительный сбор уничтожит мелкую торговлю в Хабаровске и Владивостоке, переведёт её в подпольные формы, лишит казну существующего сбора и доходов от пошлин, не дав взамен ничего, кроме раздражения соседнего государства накануне больших дел. Господин министр финансов с вами всегда соглашался, а господин товарищ министра — никогда. Текущий проект исходит, по моим сведениям, из канцелярии товарища министра.

— Понятно. Значит, отзыв пишем в том же духе. Только в этот раз я попрошу вас сделать его покороче и пожёстче. И подпишу я лично. Это нам с вами не двадцать четвёртая попытка нянчиться с господами из департамента, это уже становится утомительно.

Соломин чуть улыбнулся — углами рта, без смеха. Я понял, что попал в его собственную интонацию.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. К утру подготовлю.

— Третье. Прошение коллежского асессора Петрова о переводе из Благовещенска в Хабаровск по семейным обстоятельствам. Напомните, что за Петров и какие обстоятельства.

Тут Аркадий Васильевич впервые за всю беседу позволил себе чуть откинуться в кресле, и я понял: это история.

— Петров Иван Семёнович, ваше высокопревосходительство. Окончил Казанский университет, юридический факультет. В крае с девяносто шестого года. Состоит при канцелярии военного губернатора Амурской области по судебной части, занимается жалобами от инородцев и переселенцев. Человек способный, тихий, до недавнего времени ничем не выдающийся. Причина прошения — третий месяц в Благовещенске у него скверно. Жена его, Анна Григорьевна, страдает нервическим расстройством, доктор Кречетов из Хабаровска осматривал её прошлой весной и настоятельно советовал переезд из Благовещенска по причине амурского лета. У них двое детей, младшему четыре года. По моим сведениям, госпожа Петрова не ест и почти не выходит из дому. Сам Петров об этом, разумеется, в прошении не пишет — пишет уклончиво, «по семейным обстоятельствам».

Доктор Кречетов из Хабаровска. Я отметил это на полях головы — пригодится. Посмотрел на Соломина. У него в глазах было то особенное выражение, которое бывает у канцеляристов с тридцатилетним стажем, когда они говорят о подведомственных людях не как о номерах в реестре, а как о соседях. Хороший человек, подумал я. Хороший. Моя удача, что он лысый и что он любил Гродекова прежнего.

— Ну так и переведём, голубчик. Какая же тут проблема?

— Проблема, ваше высокопревосходительство, в том, что генерал-майор Грибский написал мне на запрос отзыв, в котором изволил высказаться, что Петров ему нужен при канцелярии Амурской области, ибо других чиновников такого качества по судебной части у него нет.

Грибский. Я почувствовал, как у меня внутри что-то твёрдое подобралось, как мышца перед ударом.

— Ну хорошо, — сказал я ровно. — Тогда сделайте мне, Аркадий Васильевич, такую любезность. Подготовьте Петрову перевод немедленным распоряжением — не «по прошению», а «в видах надобности службы», моим распоряжением, без согласования с генерал-губернатором Амурской области. Должность подберите в Хабаровске равную, лучше повыше. А Константину Николаевичу — частное письмо от меня, в котором я лично прошу извинить за нарушение обыкновенного порядка, ссылаясь на личные обстоятельства семьи Петровых, о которых я узнал от доктора. Письмо я сам напишу, дайте мне только канву. Грибский поймёт.

Соломин посмотрел на меня очень внимательно. Долгим, неморгающим взглядом, и я в этом взгляде увидел всё, что мне нужно было увидеть: что Аркадий Васильевич только что отметил у себя в голове, что Николай Иванович Гродеков сегодня по какой-то причине решил пойти не вокруг Грибского, как ходил всегда, а через Грибского, и притом с внутренним нажимом. И что Аркадий Васильевич это поведение начальника отметил, но обсуждать не будет — потому что он канцелярист, а не следователь. Ему дали распоряжение — он его исполнит. Ему не дали объяснений — он их не запросит.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. К пяти часам подготовлю.

— Спасибо, Аркадий Васильевич.

Он подобрал папку и поднялся. Уже у двери остановился. Я ждал.

— Ваше высокопревосходительство…

— Да?

— Если позволите. Доктор Кречетов — человек великих качеств. Я бы попросил вас не пугаться, если он скажет вам не то, что вы хотели бы услышать. У него такая манера.

— Учту, голубчик. Учту.

Он наклонил голову — не до поклона, а так, как наклоняют, прощаясь, и вышел, тихо притворив дверь.

Я остался один. Посидел минуту. Потом встал, подошёл к окну, открыл вторую створку. Снаружи стояло хорошее майское утро, без единого облачка, и в кабинете уже сильно припекало. По набережной шли два казачьих подростка с удочками. На мачте парохода у пристани подняли какой-то флаг, я его не знал.

Хорошо, подумал я. Очень хорошо. Соломина мы взяли с одного захода. Грибского мы первым же приказом, ещё не познакомившись лично, поставили в неудобное положение — без скандала, по семейному поводу, но твёрдо. Это был мой первый ход в его сторону. Маленький, незаметный, но я его теперь буду помнить. Грибский тоже запомнит. Через два месяца, когда мне понадобится его остановить в Благовещенске, у меня уже будет с ним выстроенный канал — канал «генерал-губернатор продавил, военный губернатор уступил». На этом канале можно работать дальше.

Я вернулся к столу и открыл петербургский пакет.

Письмо военного министра Куропаткина было длинным — на четырёх листах, мелким аккуратным почерком, явно надиктованным, с правками самого министра по тексту. Куропаткин писал по-генеральски: с заходом, с поклонами, с вежливыми оборотами, и только к третьему листу выходил на дело. Дело состояло в том, что в Чжили — северной китайской провинции вокруг Пекина — продолжаются «беспорядки, чинимые тайным обществом „И-хэ-туань“, известным в просторечии как „боксёрское“». Что германский посланник в Пекине господин фон Кеттелер выражает обеспокоенность ходом событий. Что император всех российских на докладе военного министра 18 апреля сего года изволил указать на «необходимость особенного внимания командующих войсками Приамурского и Сибирского военных округов к положению вдоль линии Восточно-Китайской железной дороги и в полосе её отчуждения». Что в связи с сим Военное министерство просит командующего войсками Приамурского военного округа — то есть меня, голубчик, — представить «соображения о состоянии вверенных ему войск и о тех мерах, кои, по его суждению, надлежало бы принять в случае осложнения общего положения».

Я прочитал письмо два раза. Потом откинулся в кресле и закрыл глаза.

Это, голубчики, было то самое письмо. То самое, на которое в моей истории Гродеков ответил спокойным, ровным донесением — мол, войска в порядке, тревоги нет, при необходимости приведу в готовность. И на которое я должен был ответить иначе.

Не панически — паника тут не пройдёт, паника тут пугает Петербург, и Куропаткин закроется. Не уверенно — уверенность обезоружит и министра, и меня. Точно. По уставу. С двумя ключевыми вкладками: первое — состояние войск действительно требует немедленного усиления, и я об этом министра с прискорбием уведомляю; второе — я буду благодарен министру за разрешение начать подготовительные мероприятия немедленно, не дожидаясь общего распоряжения. Так, чтобы Куропаткину было трудно отказать. Так, чтобы у меня в руках через две недели была готовность, которой в реальной истории не было до начала июля.