Павел Смолин – Красный генерал Империи (страница 2)

— Доброе утро, ваше высокопревосходительство, — сказал он бодро и поставил кувшин на умывальник в углу. — Воду подал. Брить будете сами или прикажете цирюльника послать?

Я смотрел на него. Он на меня. Я перевёл взгляд на воду в кувшине — над ней поднимался тонкий, ровный пар.

«Ваше высокопревосходительство», — отозвалось у меня в голове. Это говорили мне. Это говорили мне, и говорили без всякой иронии, без всякой задней мысли, а ровно и бодро, как говорят «доброе утро, товарищ полковник» в гарнизонной столовой. У меня, я скажу честно, в эту секунду в груди шевельнулось что-то нехорошее. Какое-то — не страх, нет, страх я ещё успею, а такое глухое, тяжёлое узнавание, что вот, голубчик, ты теперь и есть «ваше высокопревосходительство», и от тебя теперь зависят люди, и от тебя ждут распоряжений, и обратной дороги нет.

Я взял себя в руки.

— Сам, голубчик, — сказал я. — Сам.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Он стоял ещё мгновение, как будто что-то прикидывая. Потом кашлянул деликатно.

— Помилуйте, ваше высокопревосходительство, — добавил он осторожно, — а только Сергей Андреич уже в приёмной с почтой. С четверти седьмого ждут. Прикажете звать?

Сергей Андреевич. У меня в голове ничего на это имя не отозвалось — ни лица, ни фамилии. Но молчать было нельзя, молчать было самое опасное. Я сделал лицо человека, у которого голова утром гудит после плохой ночи, и кивнул.

— Через четверть часа, Артемий. Дай побриться.

Имя вышло у меня само, как будто я его всю жизнь знал. Видимо, и знал — той частью себя, которой уже не управлял. Артемий просиял — видно было, что его обычно так и зовут, и он этому рад каждое утро.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Он вышел. Дверь за ним притворилась мягко, без стука.

Я остался один и сел обратно в кресло, потому что ноги у этого старика всё-таки подвели.

Артемий, подумал я. Артемий. Сергей Андреевич. Хабаровск, второе мая девятисотого. Гродеков, Николай Иванович, генерал-лейтенант, приамурский генерал-губернатор. Через пятьдесят восемь дней — Благовещенск.

Я посидел минуту, глядя в окно. Над Амуром стоял пар, и пароход у пристани наконец задымил, готовился к отвалу. По набережной шла баба с коромыслом, ведра поблёскивали на солнце. За пристанью, за рекой, угадывался ещё один берег — низкий, размытый, с чёрной полоской леса. Тот берег уже был китайский.

— Спокойно, — сказал я вслух. — Спокойно, Сергей Михайлович. Сначала разобраться, потом действовать. По уставу, голубчик. По уставу.

И встал бриться.

Бритьё далось мне неожиданно легко.

Я стоял у умывальника, держал в правой руке опасную бритву — длинную, с рукоятью из чёрного рога, с лезвием, заточенным до синевы, — и руки делали всё сами. Намылили щеку, провели бритвой против волоса, ополоснули, перешли к подбородку. Я, признаться, опасной бритвой в жизни брился раза три, ещё мальчишкой, у деда в деревне, и всякий раз порезался. А тут — пошло как по нотам. Кожа подставлялась под лезвие сама, рука вела с тем выверенным наклоном, какому учатся годами. Я наблюдал за этим со стороны и думал: ну хорошо. Хорошо. Хоть это умеет.

В зеркале на меня смотрел всё тот же старик, только теперь — выбритый, помолодевший на годы, с короткой бородкой клинышком и аккуратно подстриженными усами. Я разглядывал его уже без оторопи, спокойно, как разглядывают новую квартиру: вот окно, вот кухня, вот тут будет жить тёща. Тут будет жить я.

Костяшки на скулах у Гродекова были высокие, нос с едва заметной горбинкой, лоб светлый и чистый, без старческих пятен. Седина шла равномерно, без проплешин. Жил он, видно, аккуратно — не пил, не курил, по бабам не ходил. По крайней мере, лицо это говорило.

Я ополоснул бритву, протёр её сухим полотенцем, аккуратно сложил. Полотенце отнёс на место. Налил из второго кувшина холодной воды, ополоснул лицо, вытерся. Посмотрел ещё раз — просто поправить волосы.

Тут меня и накрыло.

Я стоял перед зеркалом — и вдруг увидел, что у этого человека, у Николая Ивановича Гродекова, на правом виске проходит тонкий шрам. Старый, побелевший, длиной с мизинец. Я об этом шраме ничего не знал. И — вот что меня доконало — я вдруг понял, откуда он. Сабельный удар, Геок-Тепе, январь восемьдесят первого, штурм. Туркмен метил в голову, скользнуло по виску, спасло меня — не скоро надевают на бой папаху просто так. Я знал это так же твёрдо, как знал, что в восьмидесятом первый раз слышал у соседа с радиоточки песню «От героев былых времён».

Я стоял и смотрел в зеркало. Шрам был его. Воспоминание было его. Я был — не он.

А голова — была общая.

— Ну вот, — сказал я вслух. — Ну вот, началось.

Сергей Андреевич оказался высоким сухим человеком лет под тридцать, в мундире штабс-капитана, с тонкими светлыми волосами и рыжеватыми усами, отращенными недавно — видно было, что хозяин их ещё стесняется. Глаза у него были серые, внимательные, серьёзные не по возрасту. Он стоял в приёмной с кожаной папкой подмышкой и при моём появлении вытянулся.

— Доброе утро, ваше высокопревосходительство.

— Доброе утро, Сергей Андреевич.

Я сказал это так же, как сказал Артемию его имя — с лёгкостью, как будто всю жизнь говорил. Лицо у меня внутри натянулось — значит, и это знаю, значит, и это там, в общей голове. Хорошо.

Он положил папку на край моего стола, открыл, пошёл докладывать. Я слушал и одновременно разглядывал его — внимательно, не показывая виду. Подбородок у него был сильный, скулы заметные, шея худая, форменный воротник свободно ходил вокруг неё. Чин — штабс-капитан, в петлицах серебряные звёздочки, в погонах… в погонах я с непривычки не сразу разобрался. Адъютант, по всему выходит, личный. Северцов — мелькнуло в голове, и я ухватился за это, как за поручень. Северцов Сергей Андреевич, штабс-капитан, в адъютантах с… с прошлого года, кажется. Александровское военное училище. Орловской губернии.

Знаю, подумал я. Знаю.

Он докладывал о почте — с пристани утром принесли два пакета: один из Петербурга, другой из Владивостока. Петербургский — от военного министра. Владивостокский — от военного губернатора Приморской области, генерал-майора Чичагова. Оба отмечены как срочные.

Я кивнул, взял пакеты. Нож для разрезания бумаги лежал на столе, маленький, серебряный, с рукоятью в виде дельфинчика. Я знал его — знал, что он у меня с шестьдесят восьмого года, что подарила его на выпуск из академии тётка, что лет ему столько же, сколько мне, и что я с ним не расставался ни в Туркестане, ни в Сыр-Дарье, ни здесь. Знание это пришло само, без усилия, и осело тихо.

— Что ещё, Сергей Андреевич?

— Прошений на сегодня двадцать два, ваше высокопревосходительство. Я их разложил по обыкновению — по важности и по срочности. Купеческое общество просит назначить день для приёма депутации, дело идёт о пошлинах на лесной товар. Епископ Хабаровский просит благословения на закладку часовни в Спасском. Господин Краснов от Восточного института просит разрешения на сбор пожертвований среди городских обществ.

— Хорошо. Отдельно отметили, по чему я должен решить сегодня?

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Три дела. Первое — телеграмма из Никольск-Уссурийского о беспорядках на железной дороге, есть просьба прислать казаков. Второе — отзыв на проект постановления Министерства финансов о введении дополнительного сбора с китайских торговцев на территории края. Третье — личное прошение коллежского асессора Петрова о переводе из Благовещенска в Хабаровск по семейным обстоятельствам.

Он перечислял ровно, без интонации, как читают молитву. Я слушал и понимал — каждое из этих дел знакомо мне, у каждого тянется хвост, я знаю, кто такой Петров и почему он просится в Хабаровск, я знаю, что в Никольск-Уссурийском третий месяц не спокойно, я знаю, что проект Министерства финансов написан в Петербурге без понимания местных условий и нужно отвечать осторожно, чтобы не нажить врагов в Министерстве. Всё это лежало во мне готовое.

И при этом — это всё было не моё.

У меня в эту секунду в груди стало пусто и холодно, как бывает после третьей рюмки, когда тепло прошло и осталось одно соображение. Я подумал: всё, голубчик. Всё. Ты тут не ученик, не наблюдатель, не путешественник. Ты — генерал-губернатор Приамурского края, и через минуту тебе предстоит решать, посылать ли казаков в Никольск-Уссурийский, как отвечать министру финансов и куда переводить коллежского асессора Петрова. И каждое из этих решений будет иметь последствия для людей. Некоторых из этих людей ты никогда в жизни не увидишь, но они от тебя зависят.

Спокойно, сказал я себе. Спокойно. По уставу.

— Сергей Андреевич, — сказал я и услышал, что голос у меня вышел чуть глуше обычного, — у меня сегодня голова — сами видите. Вчерашний вечер дал себя знать. Я просил бы вас сегодня — и, возможно, завтра — мне немного помочь. По всем делам подготовьте короткие записки: суть, моё прежнее намерение, ваш совет. Я пройду по ним один и решу. Договорились?

Он посмотрел на меня внимательно. Я выдержал взгляд. Серые его глаза были спокойные, без тени тревоги, но я почувствовал, что он отметил — что-то с начальником сегодня не так. Хорошо, что он был умный. Умному легче давать намёки.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. К одиннадцати будет.