Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 8)

— Три тысячи шестьсот пять…

— Тьфу, — понял бесперспективность наезда Андрей Степанович.

— Мне Никита грамотку свою оставил, Андрей Степанович, — махнул я бумажкой в воздухе. — Ежели не любо тебе на счет смотреть, давай и твою возьму, пригляжу, чтоб скудоумные не ошиблись.

— Эти ошибутся, да себе в карман! — пробурчал Глинский. — Спасибо, Гелий Далматович, — протянул мне грамотку. — Страсть как эти счеты да бумаги не люблю!

— Три тысячи девятьсот пять…

— Ежели когда уезжать буду, не свидимся, заезжай в Мытищи ко мне, буду рад.

— Спасибо за приглашение твое, — кивнул Глинский. — Ежели не свидимся сегодня более — приеду.

Он ушел, а я уверен, что сегодня он специально свалит пораньше, чтобы потом приехать в гости.

— Спасибо тебе, Гелий Далматович, — вдруг поклонился дьяк.

— Да ладно тебе, — отмахнулся я. — Просто не люблю, когда вокруг бурчат и гневаются. Хорошо сидим, солнышко светит, монетки звякают — зачем такой добрый день портить?

— Незачем, — с улыбкой согласился со мной Евгений.

— Четыре тысячи семнадцать…

К моменту, когда мое серебро досчитали, у меня в руках образовались грамотки Морозовых и парочки других удостоенных чести «смотреться» сегодня родов. А еще рядом образовался Строгонов — солевой магнат, конечно, купец, но контингент для Государева войска поставляет в тысячу человек — двести «перворазрядной» конницы и восемьсот «второразрядной».

— Ох, знакомо, — вздыхал он, сидя рядом со мной на жердине. — Ладно я, я-то свое серебро всю жизнь считал, а эти, — кивнул на дьяков — Государево. Это еще приятней и почетней, но и серебра больше.

Дьяки к этому времени сменились, Никитино серебро считал Евгений:

— Две тысячи один, две тысячи два…

— Так дальше нельзя, — заметил я. — Это сколько миллионов человеко-часов вот так тратится? Приказы Государевы, получается, сильно перегружены.

— Спасибо за доброту твою, Гелий Далматович, — поклонился оказавшийся Владимиром прошлый счетовод. — Справляемся — дело Государево делать зело радостно.

Строгонов хохотнул:

— Видно, как справляетесь — рожи аж посинели.

Я рассмеялся вместе с ним, Владимир вежливо улыбнулся, но внутри мне было не до смеха — мою рациональную сущность этакая волокита жгла каленым железом. Это нужно оптимизировать как можно скорее! Да, не подумал заранее, но кто вообще на моем месте о таком подумает? Деньги есть, они распределяются, но в моей голове сама картина физического пересчета сотен тысяч монет просто не могла возникнуть — я избалован магией безналичных расчетов.

— Две тысячи сто пять, две тысячи сто шесть…

— И так — целыми днями, Федор Степанович, — указал я на перекладывающего монеты из сундука в сундук дьяка.

— Понимаю сие получше многих, — кивнул он. — Здесь бы мешки по сотне сделать, да с печатью дьяка, который их отвешивал. Недостача — голову с плеч.

Владимир поежился, голос считающего монеты Евгения дрогнул, но счет не сбился:

— Тысяча сто пятьдесят два, тысяча сто пятьдесят три…

— Значит нужно будет и при приемке пересчитывать, да под запись — принято таким-то, — заметил я. — Длинная цепь, и однова считать придется. Здесь само вот это непотребство, — снова указал на Евгения. — Как-то облегчить надо, чтобы не по монетке перебирать, а навроде как черпаком шерудить, вылавливать одно и то ж число.

— Спасибо за доброту твою, Гелий Далматович, — поклонился Владимир.

— Добрая была бы черпалка, — оценил Строганов.

— Тысяча сто семьдесят семь…

— Как твое дело книжное, Федор Степанович? — спросил я. — Книги типографии твоей видал — добротные, достойные нести в себе слово русское.

— Спасибо на добром слове, — сидя поклонился Строганов. — Но заслуги в сем нет моей — твои мастера типографию строили, они ж и работают, я только деньги им плачу.

— На самоокупаемость вышел уже? — спросил я.

— Тысяча двести сорок один…

— Четыре месяца тому назад вышли, — ответил магнат. — Ныне с прибытком небольшим оборачиваемся. Управляющего спрошал две седмицы тому — сказывал, будто нашел попов да дьяков. Сказителей. Сказки их, мол, собрали и скоро печатать начнут. Не окупится сие, но Слову русскому добро послужит.

Ну какое коммерческое книгоиздание в средневековой Руси? Богатеет да грамотеет народ на глазах прямо, но тут еще не один десяток лет этот тренд поддерживать надо.

В Мытищи я вернулся под утро, привезя с собой десяток сундуков с серебром будущих гостей. Это без Никитиного — он свое забрал, потому что в гостях и так бывает регулярно. Воспользовавшись началом рабочего дня, я скомандовал общий сбор мастеровых. Дело привычное — в этом формате я накачиваю их корпоративной солидарностью, поздравляю с праздниками, и в ежемесячном режиме оглашаю результаты межбригадных соревнований — кто меньше аварийности и брака наделал, тот получает премию. Дисциплину трудовую повышает неплохо! Ну а порой, когда не знаю, кому напрямую поручить то или иное, объявляю конкурсы — как сейчас.

— Смотрел надысь как дьяки приказные серебро Государево считают, — заявил я с высокого деревянного помоста. — Долго считали, по монетке одной. А монеток тех отсчитывать приходилось тысячами. Масштаб такой работы представили?

Собравшиеся передо мной на площади с настоящим работающим фонтаном мужики покивали, и неважно — реально прониклись или представляют.

— Объявляю конкурс! — продолжил я. — Тем, кто придумает, как ускорить счет монет — новых рублей, старые гривенники и прочее выходящее из обращения нас не интересует — будет выплачена премия в тысячу рублей!

Мужики от беспрецедентного «призового фонда» ахнули.

— Но! — поднял я руку в воздух. — Выплачена она будет только тем, кто своей счетной диковиной сию тысячу быстрее сосчитает, чем дьяк из Казначейского приказа.

А опыт у них колоссальный!

Глава 6

Лето, завершающее 1562 год, выдалось дождливым, прохладным и кровавым. Причиной тому стала не опричнина — ее и не будет, потому что вертикаль и без того крепка, подпирается полным нежеланием старого боярства переть против ветра и колоссальной любовью народа к такому эффективному Государю. Цареградское серебро к этому моменту почти закончилось, но казна по-прежнему полна: подати не собираются, но в силу колоссального оживления деловой активности даже «льготное» мыто собирается в полноводные реки. Большая часть ранее сделанных инвестиций благополучно разошлась по карманам, но оставшегося хватило на стройки, инфраструктуру, подтягивание аппарата, крепкую регулярную армию, отлично упакованную армию поместную, а главное — через «размазывание» монетарной массы по многочисленным проектам удалось не скатить экономику в визжащий от инфляции хаос. Цены на ряд товаров — особенно строительные материалы и меха — выросли, но массовый импорт хлеба помог удержать цены на главное.

Ну а кровь… Чем дальше от Москвы, тем охотнее расслаблялись и набивали карманы Государевы люди. Визиты моих, аккредитованных Царем, ревизоров для местных элит становились настолько неприятной неожиданностью, что пятка ревизоров на Руси нынче не найти: «не было никого, может от рук лиходеев лесных али зверья пали», как гласили полученные Москвой с мест отписки. Карательные экспедиции аппарат организовал сам, а я добавил к ним своих людей — приглядеть, чтобы экспедиции с новенькими сундуками добра не вернулись, да с бравурными отчетами.

Плохо дело с хлебушком на складах казенных. Я знал, что так скорее всего и будет, но заранее сделать ничего нельзя. Пришлось расчехлять палаческие топоры и казну, чтобы спешно довозить хлеб в начавшие голодать уезды. Короткие суды над экстрадированными в Москву местными элитами шли все лето, и почти всегда заканчивались коротким путешествием фигурантов на Лобное место. Говорили же — с хлеба не воровать! Воровство само по себе грех большой, но здесь судьи от души добавляли «за особую алчность» — из центра по Руси столько серебра разлилось, что навороваться с не таких критичных потоков можно было на поколения вперед.

Ужасно. Понимаю Государя — я-то со стороны смотрю, и то в праведном гневе и унынии утопаю, а для Ивана Васильевича это все одно, что быть облепленным тысячами сующих руки в его карманы воришками. Воришками, без которых никак — тут только в клетки тесные сажать, медленно везти в Москву да применять полный комплекс средневековых наработок в области смертельной казни. Я на Лобное место не хожу, но у народа спросом пользуется — хоть билеты начинай продавать.

Грустно, но пользы от этого немного — только народ пугается, да шепотки распускает нехорошие: душа, мол, у Государя мается, вот он и лютует. А мается, потому что в «закупе» у меня-Антихриста числится. Просочилась погань на «коренную» Русь, и никуда от этого не денешься. Не потому что народ добра не помнит, а потому что чем страшнее чушь, тем лучше она расходится по ушам и умам. Сначала — как байка интересная, затем — с опаской, которая так хорошо бодрит, а там и рукой подать до: «Правда сие, а ты что, не знал?». В какой-то момент даже люди, которые видели, как начиналась волна — а порой и сами ее запустившие! — начинают призадумываться: «Вранье, конечно, но раз народ говорит, может и правда?». Замкнутая, блин, самоподдерживающаяся система!

Не думаю, что пресечь этот поганый слух можно было в зародыше — тогда, еще в Киеве — но я все равно обижаюсь на Ивана Васильевича за то, что он который год отмалчивается. Здесь уже не в рычаге влияния на меня дело, а в том, что прилюдное опровержение — особенно прилюдное опровержение! — вместо прямого результата приведет к легитимизации слухов. Если аж Сам опроверг, значит точно дело не чисто — это ему Грек так сделать нашептал!