Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 7)

— Чего это? — спросил дружинник, указав на незнакомый элемент седла.

— Упор для копья, применяется в таранном ударе тяжелой конницы, — ответил я.

— Андрей Васильевич, об упорах в грамотах ничего не было, — воззвал он к дьяку.

— Не было, — подтвердил тот. — Ежели не было, стало быть не учитывается, Гелий Далматович, — заявил, что доплачивать за упоры не собирается.

— Понимаю, Андрей Васильевич, — отмахнулся я.

Больно нужны мне эти гроши. Осмотр занял почти час, особо придирчиво — потому что платить положено больше — осматривали первую сотню. Дальше — проще, потому что укрепленные пластинами тегиляи и добротные кольчуги простукивать и оценивать «свежесть» заклепок не надо.

— Арматура добрая, пищали нового Мытищинского образца, — докладывал дружинник дьяку. — Копья как на подбор, древки у наконечников кожею укреплены. Сабли — вострые да крепкие, как воеводы нынче говорят — «единообразные».

Лучше о нас и не скажешь — стандартизация производству и войне люба.

— Записано, — заявил дьяк. — Служба полная. Жалование по первому и второму разряду. Шесть тысяч триста рублей, — взял типографически отпечатанную грамотку из двух блоков, вписал в оба сумму, расписался и зафиксировал печатью.

Далее — другая грамотка:

— По указу Государеву, за службу исправную и строй добротный хлебное жалование усиленное, пятьсот тридцать восемь тонн зерна.

Метрическая система в целом устаканилась. Народ «в голове» привычно мерит мир верстами да пудами, но весь документооборот уже привычного мне вида. Мне — удобно, государству — полезно, а другим придется потерпеть еще десяток лет, пока новые метрики не приживутся в головах.

— Зерна в Мытищах с избытком, — заявил я. — Благодарю Государя за милость великую да щедрость в скудные времена, и прошу у него милости не обременять меня телегами лишними.

Дьяк грамотку откладывать не стал, а записал в ней мои тонны и добавил печать «по воле получателя не выдано».

При помощи ножниц — нашей работы, по госзаказу с другой канцелярией бюрократам Государевым отгружается — он разрезал обе грамотки, протянул мне половину, и пододвинул свои половинки, учетную книгу, перо и чернильницу:

— Распишись, Гелий Далматович.

Я расписался, велел своим людям «делать че хошь, но вечером в Мытищи целиком уйти должны» и с Уразом, Шуйскими, малой дружиной и прилипшим ко мне Никитой пешком отправился «обналичивать» бланк.

Путь неблизкий, на лошадках к казне не допускают, но я доволен — появилась возможность посмотреть, чем дышит Смотр помещиков да бояр попроще. Справа, за заборчиком, как раз Государев дружинник придирчиво осматривает сияющую чистотой кирасу на груди дородного бородатого мужика с сабелькой на поясе и в «трофейном» Византийском шлеме. Участник того самого Похода, получается, часть «коренного» ядра русской армии.

— Мутноваты заклепки-то, — заявил дружинник. — Сыми, окажи милость, — сухо, как и положено, попросил он.

— Муторно сымать, — заявил помещик. — Эвон людей еще сколько, — указал на очередь за своей спиной. — Вишь блестит как — новенький совсем. А заклепки мутны потому что от другой кирасы взяты. Но крепки — сам подергать можешь, а то и сабелькой попробовать.

Ох зря он это! Сразу же видно — отмазывается, и опытные дьяки с дружинниками видят сие еще лучше меня:

— Ничего, сегодня не успеем — завтра досмотрим, — «успокоил» помещика дьяк.

Это правда — за день такую толпу никак не осмотреть, поэтому сегодня «осматриваются» только видные роды и «Цареградское ядро». Считай — торжественно-символический день, а за ним на целую неделю растянется основная работа.

— Сыми, окажи милость, — повторил дружинник. — Али помочь тебе? — усилил вежливой угрозой.

Со сложным выражением лица и при помощи послужильца помещик снял нагрудник, и все увидели потемневшее железо с пятнами ржавчины. Старая, стандартная хитрость — отполировать негодное старье, а получить из казны как за новое.

— По второму разряду, — бесстрастно записал дьяк.

— Добра кираса, просто выглядит неказисто! — опротестовал помещик.

— Распишись, Никита Сергеич, — подвинул дьяк половинки грамоток и учетную книгу.

— Дуболомы! — бурчал помещик, но подписи ставил исправно. — Окромя грамот своих ничего не видят. Да я с Государем на Царьград ходил!

— Все ходили, но кирасы твоей сие не исправит, — снизошел до ответа дьяк. — Далее! — призвал Никиту Сергеича освободить пространство.

Бюрократия!

Глава 5

Что я наделал? Если бы я знал, что мой Огонь обрушит на Русь столько серебра, я бы, конечно, все равно его смешал, но перед этим подготовился бы с крайне неожиданного для воинственных местных элит направления.

Отсчитывающий монеты дьяк из Казначейского приказа своим видом идеально иллюстрировал поговорку «краше в гроб кладут».

— Три тысячи семь, три тысячи восемь… — монотонно отсчитывал он монеты.

Новые монеты, под конец 1559 года Государь чеканить начал. Одна монета — один рубль.

— Почему бы по весу не отмерить? — тихонько спросил я другого дьяка.

Потому что если «счетовод» ошибется, придется начинать сначала, а мы здесь и так минут сорок проторчали — благо есть на что посмотреть, смотр-то продолжается, а к нам сюда Глинские подтянуться успели. Скоро и другие владельцы крупных дружин подтянутся. Дьяки к концу дня, полагаю, несколько десятков тысяч монет отсчитать успеют.

— Три тысячи сто одна, три тысячи сто две…

— Так отмеряем, Гелий Далматович, — развел руками дьяк. — И в мешки по сотне собираем, но то промеж себя, — подумав, уточнил. — Промеж приказов то бишь.

— Внутриприказной монетооборот, — подсказал я.

— Внутриприказной монетооборот, — оживившись, покивал дьяк.

Канцеляризм успешно рожден.

— Три тысячи сто восемьдесят два…

— Как звать-то? — решил я познакомиться.

— Евгений, Сергея сын, — поклонился дьяк.

— Три тысячи сто девяносто…

— Скажи, Евгений, сколько вообще за рабочий день дьякам монет отсчитывать приходится?

— Ежели в казне Государевой — многие тысячи. Оттуда монеты по всей Руси расходятся, и туда ж потом с мыта да Государевых ремесленных дворов с землями собираются, — ответил он.

— Давай быстрей, вошь бумажная! — не выдержав, поторопил счетовода Никита.

— Три тысячи двести двадцать один… — не поддался тот.

— Никита Романович, ну нельзя быстрее, — с поклоном, виновато и жалобно, ответил боярину Евгений. — Сами не рады, да казна Государева точный счет любит — ошибемся, головы не сносить. Окажи милость великую, не гневись на людишек малых. Твоя правда — вошь мы, но вошь такому большому человеку давить разве в радость?

— Тьфу, аспид! — расстроился Никита и повернулся ко мне. — Ежели тебе с дьяками знаться в радость, может посмотришь, как и мои монеты считают? А я покуда до Морозовых схожу, подшучу без злобы.

— Посмотрю, — пообещал я.

— Спасибо, Гелий! Ураз, хочешь со мной?

Пасынок посмотрел на меня, я кивнул, и он пошел за Никитой. Заскучал. Нормально, пусть с боярами пообщается, ему полезно. Нам полезно.

— Три тысячи четыреста один…

— Тяжко поди под бояр не гнуться-то, — я забрался на жердину забора из трех жердей и не без комфорта уселся.

— Гнемся, да не ломаемся, Гелий Далматович, — не без гордости ответил Евгений. — Людишки мы мелкие, да дело большое делаем, Государево. Будь мало нас, раздавило бы дело сие, а вместе да с Богом — скрипим, но держимся.

Не нова на Руси дьякова доля, но только сейчас, набрав силу, влияние и увеличившись в кадрах, они превращаются в отдельный средневековый цех. Плохо это, круговой порукой и прочим чревато, но сделать с этим ничего нельзя — со временем «выродятся» в нормальных чиновников, вместе с другими социальными стратами ощущение принадлежности к одной корпорации растеряв.

— Три тысячи четыреста девяносто.

— А чего это один считает, а двое стоят? — заметил неладное подошедший к нам Глинский.

— По очереди считаем, Андрей Степанович, — поклонился ему Евгений. — Маленькие мы людишки, скудоумные, более десяти тысяч монет считать не можем — сбиваемся.

— Скудоумны и ленивы! — приложил дьяка Глинский.

— Твоя правда, Андрей Степанович, — поклонился дьяк еще ниже. — Ленивы безмерно, прости-Господи.