Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 10)
О моей схеме по кредитованию будущих врагов Руси Государь конечно же знал, но не расстраивался — такое и в мои-то времена за пределами острой фазы противостояния (а порой и во время) было относительно нормально, а в эти так и вовсе вопросов не вызывает. Но смеялся Иван Васильевич долго — Грек пришел на должников жаловаться, ну не умора ли? Не осуждаю — с его точки зрения действительно забавно. Но обидно — получается, что сам я взыскать с должников не могу, приходится армию Руси подключать. Здесь-то она в любом случае в деле, но репутационные издержки от личного бездействия расшатают дисциплину заемщиков еще сильнее. «Антихрист» — это пока концепция, а груз долгов и чреватость задержки платежей нужно «банкротам» дать почувствовать уже сейчас.
В охваченной лютым кризисом Европе набрать наемников за скромные деньги супер легко. Ключевые Габсбурги — хозяева Священной Римской Империи и Испании с прочим — тоже должны мне много денег, но до «не платить Антихристу» пока централизованно не додумались, поэтому Фердинанд очень прагматично согласился пропустить нанятых нами воинов через свои земли в обмен на пятилетнюю отсрочку выплат и некоторую реструктуризацию долга в целом. Биться Речи придется на два фронта.
Командовать контингентом наняли опытного ландкнехтского командира Иоганна фон Траутенберга. Двадцать лет, с детства и до зрелости в наемниках ходил и сделал отличную карьеру. Воевал против турок, испанцев, итальянцев… Да против всех, многократно меняя нанимателей и неизменно находя контракты пожирнее.
Семь с половиной тысяч наемников — сила весьма серьезная. Недостаточная, чтобы демонтировать Речь Посполитую совсем, но для отвлечения ресурсов от основного фронта даже избыточная, «с запасом». Три тысячи семьсот ландскнехтов, из которых две с чем-то тысячи — пикинеры, почти тысяча — аркебузиры, три сотни всякой шушеры вроде знаменщиков и барабанщиков, и почти пятьсот тяжелых пехотинцев с легендарными цвайхендерами. Это — ядро контингента.
С ними — тысяча семьсот рейтар и тысяча двести легкой конницы. В основном — венгерской. Использоваться будет в основном для «закошмаривания» тылов разной степени глубины и налетов на обозы. Артиллерия при контингенте в сравнении с мощностью нормальных государственных армий скромная. Двенадцать легких орудий, поровну фальконетов и кулеврин. Средняя артиллерия представлена четырьмя средними кулевринами и двумя полукартаунами. Тяжелой артиллерии нет, но есть парочка катапульт и немножко моего Огня — чисто спровоцировать на полевое сражение иллюзией способности сжигать города.
С наемниками идет большое число «обеспечителей», но их можно не учитывать — они есть, они работают, они получают зарплату, но история смотрит на пафосных мужиков с мечами и ружьями, а не скромных трудяг с лопатами и котелками.
Контингент аванс уже получил — в Европе прямо, через «безнал» в виде векселя от моей конторы, который без малейших усилий и трений превратился в наличные гульдены. Контракт пока подписан на полгода, юридически безупречный, с конкретными целями, задачами и утвержденными процедурами оценки достигнутых результатов. За полгода «армии под ключ» мне придется заплатить почти полмиллиона гульденов. Безумно дорого, но инфляция на континенте потихоньку нарастает, и дальше будет хуже, поэтому серебро нужно как можно скорее конвертировать в то, что не обесценивается — контроль территорий с населением, торговыми путями и ресурсами.
Снег сошел, дороги просохли, поместная конница с послужильцами стянулась на пункты сбора, централизованная армия Руси стабильно боеготова, логистика — в порядке, планы согласованы и утверждены главным воеводой кампании — Михаилом Воротынским, который реального опыта больших заруб имеет не много, но умен и стратегически одарен. Пришло время вновь надолго покинуть Мытищи — как всегда, я этому не рад, но со мной Ураз, мой мобильный ремесленный двор, личный контингент «по первому разряду», а значит кусочек дома идет добивать поляков со мной.
Уже по-настоящему весеннее солнышко согревало лицо, просохший и хорошо утрамбованный тракт стелился под колесами, копытами и ногами. Справа — поросший свежей травкой луг, слева — оживающий лес, время от времени запускающий в синее небо стаи напуганных разъездами птиц и обещающий дичь на ужин. Домашняя скотина гораздо вкуснее, но при правильном приготовлении, да в походной атмосфере… Последняя сильно приелась, но в такие моменты все еще бодрит.
Унылый армейский поход за тридевять земель не скрасить даже моей портативной периной. Двадцать девять лет — не мальчик уже на голой земле спать, а ехать предпочитаю в подрессоренной телеге с мягкими глубокими диванчиками. Иван свет Васильевич сей способ путешествия счел хорошим, и мне пришлось подарить ему запасную — не готовился, думал удаль молодецкую Государь верхом демонстрировать будет.
Скучно в походе всем, кроме оставшегося дома «на делах» Данилы, поэтому ко мне и Царю регулярно заходят в гости. К нему — по приглашению, ко мне — запросто. Заходит «запросто» и сам Иван Васильевич — как сейчас, когда он сидит напротив меня и звонко смеется до слез, читая письмо от того самого Дворецкого:
— «В три ряда поступление бумаг увеличилось. Узнал о сем — дьяки ранее серебро считали, а теперь от безделья бумагу впустую переводят». Не помогают твои «Ведомости», Гелий! — подняв глаза от письма, подколол меня Государь. — Вишь, — махнул письмом. — Не читают, а пишут! — рассмеялся снова.
Важность печатного слова Царь вроде бы понимает, но к издаваемой моими типографиями первой на Руси газете относится со скепсисом. Тираж — огромный, десять тысяч экземпляров. Печатают его почти месяц, поэтому и номера выходят раз в месяц. Почти все распределяется по Приказам, библиотекам, школам и училищам. Остатки раскупают бояре и купцы — последние особо охотно, потому что половину листочка в середине мы отвели под «Новости экономики».
Я посмеялся вместе с Государем над неожиданным эффектом резкого ускорения счета монет — с полгода назад начали рамки счетные, абаки да ковши мерные в Приказы поступать стали, а теперь накопилась критическая масса оптимизации, бумажной лавиной обрушившись на Данилу.
— Просто чтения поболее надо, — защитился я.
— Палок! — фыркнул Царь. — Бумагу впустую переводят, ишь ты!
— Полагаю — из любви к делу твоему, Государь.
— Нет уж, от безделья, — не поверил он.
— Или просто чернилами по бумаге доброй буквицы выводить красиво и приятно, — предположил я другое.
— Я и говорю — от безделья, — согласился Государь. — Когда «красиво и приятно» — не служба уже, а баловство.
И ведь не поспоришь.
— «Грамоту спустил с наказом бумагу без толку не тратить», — вернулся к письму Царь.
— На бересте писать начнут, — моментально нашел я дыру.
— То Данилина беда, не наша, — не без злорадства заметил Иван Васильевич. — «В бумажном ворохе едва не утерял дурные вести из Каргопольского уезда. Пишут — местный поп из особо любимых людишками ходил да умы баламутил, дескать хворь оспяную Господь за грехи насылает, а колоть себя ножом да плоть дурную втирать — грех. Людишки взбаламутились и вакцинироваться не стали».
Принесенные мной новоязы русичам давно и надежно понравились, а производные с греческого и латыни из уст Ивана Васильевича звучат на удивление уместно.
— «Кампания по вакцинации из-за попа Василия оказалась сорвана. Ежели…», — Царь пропустил расшаркивания. — «Я считаю напрасно людишек силком тащит запретили. Народ Руси темен, и лишь дети малые, кто грамоте обучен, свет несут».
Данила пожилой, поэтому любит сильную государственную руку и решительные меры. И внуков, что немного распространяется на всех маленьких русичей.
— «По ним хворь и ударила». В масле сварю! — посуровел Государь. — Федька!
К нам на лошадке подъехал один из личных дьяков-секретарей Царя.
— Пиши Даниле — попа Василия найти, в клетку посадить, а опосля… А может он уже? — вернулся к письму, быстро проглядел и отдал Федьке. — Ступай, — махнул на него рукой.
Поп Василий, полагаю, уже сварен, но такому и это слишком милосердно.
— Что за народ? — апатично вздохнул Государь. — В масле варишь, на кол сажаешь, порешь, палками бьешь, а он все беды от меня прячет и прячет.
— Пережитки старого мышления, — предположил я.
— Опять Макарий попов своих, что деток переморили, выгораживать станет, — поморщился Иван Васильевич. — В гордыню впал, как патриаршество принял, — поднял взгляд на меня. — Сказывали — у тебя по зиме гостил?
Зачем спрашивать, если и так все знаешь?
— Гостил, — спокойно подтвердил я. — В лихорадке слег. Епископы перепугались, погрузили его в карету с обогревом, да в поликлинику привезли.
Карета — мой подарок. Обогревается железным ящиком с углями.
— Две седмицы выхаживали, — продолжил я и признался. — Испугался я тогда — помрет у меня в гостях, что Русь скажет?
— Помер, и Бог с ним, прости-Господи, — перекрестился Иван Васильевич.
— … е…ий…А…а…ович, — донес ветер обрывки моего имени-отчества.
— Вредный стал, мочи нет, — продолжил Государь и прямо спросил. — Сколько Макарию еще осталось?
У нас о Макарии с Государем мнение разное — я старика всей душой люблю. Умница, эрудит, за просвещение радеет, мне по гроб жизни за патриаршество обязан. Не личное, а как церковный институт, который образовался в Третьем Риме. Тогда, в лихорадке, Макарий мне прямо так и заявил — человек-то помрет, а Патриарх, слава Богу, останется.