Павел Смолин – Кондитер Ивана Грозного 5 (страница 12)

— Мир! — зацепился за коллектив Семен Федорович. — Не решились прокуратора (так для простоты русичи работников военной прокуратуры называют) по пустяку беспокоить. Не вели казнить, великий Государь! — поклон.

— Грамотка «об охране исторического наследия» с моею печатью для тебя «пустяк»? — начал обижаться Царь.

Уже два его указа морозовские попрали, получается. Боярин совсем поник, а Государь продолжил давить:

— Что же это получается — морозовские веселятся, а иные — делом Государевым заняты. А ну-ка, Семен Федорович, вели-ка своим забаву свою мне показать!

Третий раз боярин переть против Государя не рискнул, поэтому принялся отдавать команды. Через пару минут к нам, склонив голову, подошла шестерка «второразрядников», сразу же бросившись на травку у ног Государя.

— Чего ползаете, добры молодцы? — хмыкнул он. — Сказано же — забаву вашу Государь видеть желает.

— Бегом! — усилил боярин.

Мужики бросились к телеге, а Никодим показал мне жалобное лицо. Что поделать — показательная порка с целью укрепления дисциплины Царю сильно важнее хоть трижды уникального черепа.

— Да смотрите, не сломайте, — смилостивился Иван Васильевич, тоже заметив лицо ученого. — Не мешай, Никодимка, — словом согнал его с телеги. — Ничего твоему черепу не будет. Верно говорю, Семен Федорович?

Теперь за отвалившийся рог отвечает лично боярин.

— Вся Русь о мудрости твоей знает, Государь, — ответил он с поклоном.

На подкашивающихся ногах, дрожащими от адреналина руками, распределившись на две группы, мужики начали поднимать череп.

— Бах! — дрожащие руки слева не удержали груза.

Берег затаил дыхание, устремив взгляды к телеге. Череп выдержал, и мужики принялись поднимать его снова. Успешно. Далее, пока его товарищи попарно держали за рога, во внутренности черепа сунул голову мужик с рыжей бородой. Шестой «скоморох» отошел на пяток шагов, и рыжий при помощи союзников сделали вид, что пытаются его забодать. В кромешной тишине, под суровым взглядом Государя, зрелище не имело с весельем ничего общего. Бледный Семен Федорович на происходящее и вовсе смотрел аки на собственную казнь.

— Сломают же, Гелий Далматович, — жалобным шепотом воззвал ко мне подошедший Никодим.

— Рога такие, что в лесах наших зверь сей увязнет, — повернулся к нему Иван Васильевич.

Вздрогнув, ученый покивал:

— Так, Государь. Древний зверь сие, дальний предок оленей да лосей. В наших лесах — завязнет, но, когда он по земле бродил, леса повыше да пошире наших были. Нам удалось два года тому назад цельный костяк зверя сего собрать. Ежели на плечи мои кого посадить, аккурат по его макушку плечи зверя будут. Только череп у нас там с одним рогом, а второй — из пяти кусочков, рядышком положить пришлось.

Конец рога со стуком угодил в пластину на груди бодаемого, и берег снова замер — отвалится ли? Не отвалился, но мужики, повинуясь жесту Морозова, бодать жертву начали аккуратнее.

— И давно ли гиганты сии по земле ходили? — спросил Царь.

Просто время тянет, чтобы урок покрепче усвоился — если Грек не знает, «выкормыши Грековы» тем более.

— Неведомо нам сие, Государь, — склонил голову Никодим. — Нет на косточках годины записанной. Когда-нибудь потомки наши сие без записей научатся узнавать, а покуда наша главная задача — из земли побольше диковин древних освободить, да для потомков сохранить.

— Слыхал, Семен Федорович? — повернулся Иван Васильевич к боярину. — Одним — забава, другим — дело жизни всей, потомкам на радость.

— Слыхал, Государь, — поклонился Морозов в очередной раз. — Прости дураков моих — не ведали сего.

— С дурака спрос мал, — отрезал Царь. — А с умного да родовитого — втройне. Почто же ты, Семен, людишкам своим об указе все диковины земные ученому люду передавать не поведал? Али обижен на Русь за что-то, и на потомках, что черепа из рук наших не получат, отыграться решил?

Выдержка Семена Федоровича дала сбой, и он бухнулся лицом в траву:

— Не вели казнить!

— Как «не велить», ежели ты, собака, двукратно указы мои попрал? — грустно спросил Царь. — Сегодня — ты, завтра — иные, а послезавтра этак на Руси совсем крепости да порядка не останется. Чего молчишь? Что делать с тобой?

— Милости прошу, великий Государь! — взмолился боярин. — Мал род наш, с высоты Престола твоего невидим, да на призывы князей и Государей Московских всегда в числе первых откликались!

— И за то имели почести и достаток, — не проникся Царь. — С предков твоих спросу нет — с тебя спрашиваю!

Боярин был последователен:

— Не вели казнить!

— Не велю, — фыркнул Царь. — Вижу — в авангарде людишки твои идут, с доброю арматурой да пищалями. Дойдет до дела — решу, что с тобой и ими делать. Добро биться станете — обласкаю, трусить будете… — не стал договаривать очевидное. — Встань, Семен Федорович, да вели людишкам череп куда Никодим велит отвезти.

И, потеряв интерес к боярину, Государь повернулся ко мне:

— Идем, Гелий Далматович. Дичь поди добыли да разделали уже. Приготовь, окажи милость — более никто так не умеет.

— На все воля твоя, Государь, — поклонился я.

Трудно Руси внеплановый переход из Нового в Новейшее время дается, зато мои кулинарные навыки времени и пространству неподвластны!

Глава 9

Город Брест-Литовский (он же Берестье) Государем было решено переименовать в Брест-русский. Имеет право — крупный торгово-ремесленный центр на реке Буге сдался без боя, а Жигмонд свои города жечь не захотел, сосредоточившись на накоплении сил для генерального сражения перед столицей.

На западном фронте у шляхтичей уже начались проблемы, но они неплохо отбиваются. Иван Васильевич спокоен, но все равно последнюю неделю, когда стало ясно, что битвы за Брест не будет, мы шли ускоренным маршем — на наемников больших надежд никто из нас не возлагает, и мы хотим успеть до того, как шляхтичи их перебьют и вольются в основную армию Жигмонда.

К городу мы подошли девятнадцатого июня. Погода стояла великолепная — +23 по моему походному градуснику, теплый ветерок доносил запахи полей, по пронзительно-синему небу летали птицы, а душа радовалась тому, что Брест становится русским городом без кровопролития, если не считать особо лояльной Жигмонду части лучших людей города, почивших еще тогда, когда мы приятно отдыхали на берегу Березины.

В паре километров до Бреста мы с Царем и Уразом начали подниматься в воздух на шаре и, когда набрали высоту и приблизились к городу, зависли на привязанных к телегам канатах, чтобы полюбоваться прибавкой к русскому царству в новинку — бинокли из двух соединенных аккурат под наши расстояния между глазами труб с регулируемым фокусом и приближением в виде смены окуляра.

Брест был окружен частоколом с земляным валом, но арки ворот с башнями — каменные. Ров хиленький, заросший, с лягушками, заболоченный и не везде. Укрепления добротные, но старые, а частично откровенно запущенные. Влияние последних лет, во время которых все поняли, что стены годятся только разбойников да татарву залетную недобитую сдерживать. На дозорной площадке надвратной башни двигались крошечные фигурки стражников. Все, как один, подняли руки козырьком ко лбу, прикрывая глаза от солнца за нашими спинами.

— Дивно! — веселился Государь, с улыбкой водя трубой. — Я всех вижу, а меня — никто. Что бояре: слепы, а пыжатся да суетятся аки вши.

Мы с Уразом и экипажем рассмеялись метафоре, не отрываясь от подзорных труб.

К городу жался посад, внутри вала теснились натыканные как попало, как во всех городах, кроме Мытищ, дома, словно сливаясь в деревянное море. Из него поднимались купола Православных церквей и острые башни костелов. На рыночной площади, перед башенкой, да на прилегающих улочках, уже собрался одевшийся в лучшее, что у них было, народ. Пара телег с цветами — ромашки, васильки, шиповник, колокольчики.

Направив взгляд правее, я обратил внимание Царя на интересное:

— Гляди, Государь, драка! Чуть правее костела справа от ратуши.

Иван Васильевич нашел:

— Вижу! — хохотнул. — Рыжий-то, гляди, как мельница ручонками машет.

— Не умеет, — рискнул отпустить комментарий Ураз.

— Не умеет, — благодушно согласился Царь. — Ух, как ему мордатый влепил!

— Прямо в лоб! — оценил удар и я. — Все, почивать улегся.

— Стыдоба, — заключил Государь. — Пред очи Государевы вот так.

— Стыдоба, — согласился я. — Петров пост ведь.

Корзина под ногами едва ощутимо качнулась, и я убрал бинокль — Иван Васильевич повернулся ко мне и с ухмылкой спросил:

— Когда это ты постами озабочиваться стал?

— Когда заблудшие души Антихристом погонять стали, — честно ответил я.

— Да никто, кроме тебя самого, тебя так не называет, — отмахнулся Государь, отвернувшись и прильнув к биноклю. — Хочешь кручиниться — кручинься.

— Спасибо за милость твою, великий Государь, — поблагодарил я.

Почти без иронии.

Царь нашарил окулярами что-то сильно правее площади:

— Туды смотри, перед портом, ближе к нам, рядышком с крышей обгорелой.

Не благодаря нам крыша домика недалеко от порта обгорела — судя по состоянию, еще по зиме дело было. А во дворе соседнего, целого и крепкого дома, озирающийся и явно волнующийся бородатый детина опускал в яму плотно закупоренный горшок.

— Вижу, — хохотнул я. — Тож тебя встречать готовится, гроши прячет.