Павел Смолин – Громов. Сталинград. (страница 11)

Он показал ещё раз. Потом попросил Грачёва повторить — тот сделал, не идеально, слишком прямо вошёл. Поправил. Грачёв сделал снова — лучше. Потом Митька. Потом Кабаков.

Карасёв смотрел со стены и молчал.

После — когда все разошлись по этажам занимать позиции — лейтенант подошёл к нему.

— Коршунов.

— Товарищ лейтенант.

— Ты… - Карасёв подбирал слово. — Ты откуда всё это знаешь?

— Не знаю, — сказал он. — Просто кажется правильным.

Карасёв смотрел на него. Потом кивнул — не потому что поверил, а потому что сейчас не было смысла не верить.

— Хорошо, — сказал он. — Держим здание до вечера.

Они держали до вечера.

Немцы пробовали вернуться дважды — один раз через парадный, один раз через крышу соседнего дома. Оба раза — коротко и без результата. К шести часам стало тихо.

Он сидел у окна третьего этажа и смотрел на улицу. Внизу было спокойно — снег, темнота, далёкие вспышки где-то на севере.

Бартош подошёл, сел рядом на подоконник. Закурил.

Помолчали.

— Грачёв, — сказал Бартош.

— Что.

— Растёт.

— Растёт.

Бартош курил. Выдохнул дым в сторону окна.

— Митька тоже ничего.

— Да.

Снова помолчали. Это было хорошее молчание — то молчание которое бывает когда оба понимают одно и то же и не нужно проговаривать.

— Семён Лукич, — сказал он.

— М.

— На финской — как там было с помещениями?

Бартош подумал.

— Плохо. Мы ломились в двери напрямую. Много потеряли на этом.

— Теперь знаете как.

— Теперь знаем, — согласился Бартош.

Докурил, бросил окурок в окно. Встал.

— Пойду проверю посты.

— Иди.

Он остался у окна. Смотрел на улицу, на снег, на далёкие вспышки. Где-то там, в этом городе или рядом, был человек с подоконника в четвёртом доме. Человек который умел работать тихо и чисто и не оставлял следов.

Он думал про это недолго — просто обозначил, как обозначают точку на карте. Потом убрал и стал думать про завтра.

Завтра нужно было показать Грачёву как правильно проверять комнату прежде чем входить. Это следующее.

***

Рябинин умер утром.

Не в бою — просто не проснулся. Лежал на нарах, накрытый шинелью, и Грачёв решил что спит, и не трогал его часа три пока не стало понятно. Осколочное ранение в живот четыре дня назад, санчасть сказала что несерьёзно, он сам говорил что нормально. Видимо ошиблись — и санчасть, и он сам.

Грачёв стоял у нар и смотрел.

— Иди на воздух, — сказал он ему.

Грачёв не двинулся.

— Грачёв.

— Да. — Тот обернулся. — Да, иду.

Ушёл. Он смотрел на Рябинина. Сорок лет, колхозник из Тамбовской области, воевал с октября, молчаливый, работящий, никогда не жаловался. Он знал про него это и ещё то что Рябинин умел чинить всё что ломалось — однажды починил примус когда все уже решили что примус мёртв, разобрал, нашёл что не так, собрал. Сидел час над этим примусом с видом человека которому это совершенно не сложно.

Больше он про него ничего не знал. Не успел.

Бартош вошёл, оценил обстановку, вышел — организовывать носилки и людей. Это он умел делать тихо и без лишних слов.

Он достал из кармана записную книжку.

Маленькая, в картонной обложке, почти новая — нашёл в разрушенном доме во время одного из патрулирований, подобрал не зная зачем. Открыл на первой странице. Взял карандаш.

Написал: Рябинин. Ноябрь 1942.

Почерк был чужой — буквы чуть крупнее чем он привык, с лёгким наклоном вправо. Рука Коршунова писала иначе чем рука Громова. Он давно это знал, но каждый раз когда писал — замечал снова.

Закрыл книжку. Убрал.

День был тихий — относительно, настолько насколько бывает тихо здесь.

Немцы не лезли, своих приказов не поступало. Он использовал время — показывал Грачёву как проверять комнату прежде чем войти, как читать пространство от входа, где стоять и где не стоять. Грачёв учился хорошо — не быстро, но надёжно, делал пока не получалось правильно, не торопился.

Митька смотрел со стороны.

— Ты тоже, — сказал он ему.

Митька встал рядом с Грачёвым. Они отрабатывали вдвоём — вход, движение, позиция. Он смотрел, поправлял, снова смотрел. Это было медленно и требовало терпения, и терпение у него было.

Бартош наблюдал от стены. Не участвовал — наблюдал, изредка кивал когда что-то делалось правильно.

К обеду Грачёв сделал правильно пять раз подряд.

— Хватит, — сказал он. — На сегодня достаточно.

— Ещё раз, — сказал Грачёв.

— Хватит. Повторять до усталости — закрепляешь ошибки. Завтра.

Грачёв остановился. Подумал.

— Ты так говоришь как...— начал он.

— Как что?

— Не знаю. Как будто учил уже кого-то.