Павел Смолин – Голова Шамиля 2 (страница 2)

Сидел на бревне. Смотрел в землю.

- Охримченко.

Поднял голову.

- Полковник.

Я сел рядом. Помолчали.

- Параска пишет? - спросил я.

- Пишет. - Пауза. - Фёдор большой уже. Одиннадцать лет. Говорит что хочет служить.

- Рано ещё.

- Я говорю - рано. Он говорит - дед служил. - Охримченко усмехнулся - невесело, но без тяжести. - Дед служил, отец служит. Традиция, говорит.

- Умный мальчик.

- Весь в меня.

Это он говорил всегда - и каждый раз с такой же уверенностью что становилось понятно: это не хвастовство, это искреннее убеждение. Охримченко был честен в своих убеждениях, это я давно принял.

Помолчали ещё.

Остап не звучал в нашем разговоре. Охримченко его не называл - и я не называл. Это не было избеганием. Это было что-то другое: некоторые вещи живут рядом с разговором, не внутри него.

- Семён как? - спросил я.

- Семён вернулся тихим, - сказал Охримченко. - Тихим был - стал тише. - Пауза. - Я к нему говорю - он отвечает. Это хорошо. Когда совсем не отвечает - плохо. Сейчас отвечает.

- Следи за ним.

- Слежу, - сказал Охримченко просто. - Я за всеми слежу. Это моё дело - следить. Говорить и следить.

Он был совершенно серьёзен.

Я встал.

- Спокойной ночи, Охримченко.

- Спокойной, полковник.

Нурлан был у южного вала - там где мы обычно стояли когда не нужно было ничего говорить. Место само по себе стало таким за годы.

Стоял, смотрел на горы.

Я встал рядом.

Горы в начале мая стояли ещё в снегу выше середины. Внизу - зелёные, по-весеннему яркие. Граница снега и зелени была чёткая, как нарисованная.

- Как ты, - сказал я. Не вопрос - утверждение. Так у нас выходило иногда.

- Нормально, - сказал Нурлан.

Помолчали.

- Семён вернулся другим, - сказал я.

- Да.

- Видишь?

- Вижу. - Пауза. - Он видит то чего мы не видели. Это тяжело носить.

- Носит.

- Пока носит, - сказал Нурлан. - Потом - посмотрим.

Это была длинная речь по меркам Нурлана. Я принял её молча.

Горы стояли как всегда - им не было дела до Парижского мира, до флота на дне бухты, до молодых поручиков с чистыми погонами. Они стояли здесь раньше Шамиля и будут стоять после. Это была не мысль, это было ощущение которое приходило каждый раз когда я смотрел достаточно долго.

- Ещё восемь лет, - сказал я тихо. Сам себе - но Нурлан слышал всё.

Он не спросил чего восемь лет. Он вообще редко спрашивал то о чём можно было не спрашивать.

- Здесь работа, - сказал он.

Я обернулся.

Он смотрел на горы. Лицо спокойное - то самое спокойствие которое я за четырнадцать лет научился отличать от равнодушия. Равнодушие - пустое. Это - нет.

- Здесь работа, - повторил он. Чуть тише, как будто говорил сам с собой.

Я не ответил.

Ответа не требовалось.

Ночью я лежал и думал про Остапа Хвилю.

Молчаливый был - ещё молчаливее Нурлана, но другим молчанием: Нурлан молчал потому что слова были лишние, Остап - потому что слов не хватало. Разница тонкая, но она есть.

Погиб в феврале. Я узнал в апреле. Три месяца он был живой в моей голове - ходил в строю, ел в казарме, молчал своим молчанием.

Потом сразу - нет.

Война устроена так что иногда между смертью человека и пониманием этого - время. Большое или маленькое. Я видел это много раз. В той жизни и в этой.

Привыкнуть нельзя. Можно научиться жить рядом.

Завтра - смотр. Потом - рапорт Веретенникову о состоянии сотни. Потом - письмо Аксинье, она ждёт каждый месяц. Потом - работа.

Здесь работа.

Горы стоят.

Нормально.

***

В станицу я попал в июне.

Не по плану - планов на побывку не было, служба не отпускала. Но Аксинья написала коротко: «Архип спрашивает про тебя каждый день. Приезжай если можешь». Аксинья не просила никогда без причины. Я попросил неделю у командования - дали пять дней. Взял Серого и поехал.

Дорога знакомая - четырнадцать лет одна и та же дорога. Знаю каждый поворот, каждый брод, место где Серый всегда замедляется перед подъёмом - не потому что устаёт, потому что привык замедляться. Это его странность, я перестал бороться с ней лет восемь назад.

Подъезжал к станице к полудню. Жара уже стояла - июньская, плотная, с запахом пыли и скошенной травы где-то рядом.

У ворот - никого. Обычно Архип появлялся ещё на подъезде, слышал Серого. Сейчас - тихо.

Я въехал во двор.

Аксинья была в огороде. Выпрямилась - увидела меня - не побежала, никогда не бегала, пошла ровно и быстро. Вытерла руки о передник.

- Приехал.

- Приехал.