Павел Смолин – Голова Шамиля 2 (страница 1)

Павел Смолин

Голова Шамиля 2

Глава 1

Крымская война закончилась в марте.

Я узнал об этом в мае - из письма которое шло два месяца и пришло мятым, с пятном от чего-то жирного в левом углу. Подписан Парижский мир. Россия уступила. Черноморский флот - разоружить. Молдавия и Валахия - под общий протекторат. Всё что воевали - отдать.

Охримченко слушал как я читал вслух - он сам читал медленно, предпочитал на слух - и кивал с видом человека который всё понял заранее.

- Я говорил, - сказал он.

- Ты не говорил.

- Говорил. Зимой говорил. Семёну говорил - Семён помнит.

Семён не помнил. Или не сказал что помнит - это у него одно и то же.

- Говорил, - повторил Охримченко убеждённо. - Что так и будет. Что французы - они упрямые.

- Ты говорил что французы слабые.

- И упрямые. Одно другому не мешает.

Нурлан сидел на бревне у стены и смотрел куда-то в сторону ворот. Он умел слушать разговор не поворачивая головы - я научился это замечать за четырнадцать лет.

Четырнадцать.

Я сложил письмо и убрал в карман.

Восемь лет назад я стоял у вала и смотрел на зимние горы и думал: десять лет до Гуниба. Нормально. Два года из этих десяти уже прошли. Осталось восемь - и война на западе которую я не видел, но которая взяла двух моих людей переброской резервов на Крымский полуостров. Семён Рябой вернулся. Остап Хвиля - нет.

Это была потеря которую я не успел правильно обдумать - Остап ушёл в переброску в ноябре, погиб в феврале, я узнал в апреле. Три месяца между смертью и известием. Три месяца он был живой в моей голове - и вдруг сразу не стал.

Охримченко ещё что-то говорил про французов.

Я слушал вполуха.

Крепость за эти годы изменилась - не сильно, но заметно если смотреть глазами человека который помнит каждый брус. Восточный вал подняли на аршин после набега сорок девятого. Конюшню перенесли - старая сгорела, почти случайно, почти. Колодец у плаца углубили - летом сорок восьмого вода ушла ниже и мы две недели носили с реки.

Новые лица - молодые офицеры, поручики с чистыми погонами и взглядами людей которые читали про Кавказ и думали что знают. Один такой, Веретенников, смотрел на меня на прошлой неделе с тем особым выражением вежливого недоумения которое означало: полковник, а ходит с пластунами, это странно.

Не странно. Это единственный способ знать что происходит.

Но объяснять я не стал - не тот возраст чтобы объяснять молодым поручикам зачем делаешь что делаешь.

Полковник. Тоже новое.

В роду Зубовых двести лет ни одного генерала.

Традиция держится.

После обеда я пошёл к Демьяненко.

Он жил теперь в отдельной комнате - заслужил, по возрасту, по годам службы. Маленькая, с одним окном, но отдельная. Я стучал всегда - он ценил это.

- Войди.

Демьяненко сидел за столом. Перед ним - бумаги. Не приказы, не рапорты - что-то своё. Что именно, я не спрашивал никогда. Он не рассказывал. Это было правило между нами негласное и оттого крепкое.

Убрал листы.

- Полковник.

- Демьяненко.

Он постарел - правильно постарел, как стареют люди которые всю жизнь делали одно дело хорошо. Меньше резкости в движениях. Больше паузы перед словом. Волосы совсем белые - они и раньше были светлые, сейчас просто белые.

Рана на левом боку от сорок шестого давала о себе знать в сырую погоду. Он не жаловался - я видел по тому как он садился, чуть бережнее правой стороной.

- Читал про мир? - спросил я.

- Читал.

- Что думаешь?

Демьяненко думал секунду.

- Думаю что здесь ничего не изменится, - сказал он. - На западе мир. Здесь - нет.

- Здесь нет.

- Шамиль держится.

- Ещё держится, - сказал я.

Демьяненко посмотрел на меня - с тем выражением которое я за четырнадцать лет научился читать. Он что-то слышал в моих словах которые я не произносил. Слышал всегда. Никогда не называл вслух - это тоже было частью правила между нами.

- Ещё, - повторил он. - Значит не долго.

- Значит не вечно, - поправил я.

Он принял поправку - кивнул едва заметно.

- Люди пришли новые, - сказал я. - Веретенников, Бобровский, ещё двое. Молодые.

- Видел.

- Как смотришь?

Демьяненко подумал.

- Веретенников - умный, - сказал он. - Бобровский - старательный. Это разные вещи.

- Разные.

- Умный лучше, - сказал Демьяненко. - Если умный и слушается. Если умный и не слушается - хуже старательного.

- Посмотрим как Веретенников.

- Посмотрим.

Я встал.

- Демьяненко.

- М.

- Рана.

Он не ответил сразу.

- Когда сыро, - сказал он наконец. - Терпимо.

- Хорошо.

Это не было хорошо и мы оба знали это. Но другого слова не нашлось - и он принял это слово так же как принимал всё что я говорил: без лишнего.

Вечером - Охримченко у казармы. Один, что редкость - обычно рядом кто-то был, он притягивал людей разговором как свеча мотыльков.