Павел Смолин – Фюзеляж держится (страница 2)

Касание вышло жёсткое.

Машина требовала другого выравнивания — раньше, плавнее, с более длинным выдерживанием у земли. Я понял это в момент касания, когда хвост ударил раньше чем надо. Самолёт тряхнуло, занесло вправо — я поймал педалью, удержал. Прокатился по полосе и остановился в конце.

Сидел секунд пять.

Потом открыл фонарь — с усилием, заедал — и вылез на крыло.

Земля под ногами была тёплая и твёрдая. Пахло травой, горячим маслом и летом. Я посмотрел на руки — чужие, уже в плечах, без мозолей которые должны быть у пилота с тысячами часов налёта. Девятнадцать лет, сорок два часа. Три дня на фронте.

Июнь сорок первого.

Я это знал — Пётр знал, он был здесь. Знал и я — из учебников, из документальных хроник, из книг которые читал когда-то. Юго-Западный фронт, лето сорок первого: немцы прут, наши отступают, связь рвётся, приказы опаздывают. Катастрофа.

Одно дело знать.

Другое — стоять на этой земле.

От края полосы уже бежал человек в замасленном комбинезоне — невысокий, широкий в плечах, лицо сосредоточенное. Бежал не с паникой — с деловитостью человека у которого прибавилось работы.

— Цел? — крикнул он ещё на бегу.

— Цел.

Он обошёл машину по кругу — быстро, привычно. Присел у левого крыла, потрогал пробоину. Небольшая дыра в обшивке, сантиметра три. Я её не заметил в бою — значит, поймал в первом заходе, когда уходил скольжением.

— Летать можно, — сказал он. — Дырка маленькая.

— Хорошо.

— Мирошник, — коротко представился он.

— Ковров.

Первый раз назвал себя этим именем. Прозвучало нормально — странно что нормально, но нормально.

Мирошник ещё раз посмотрел на пробоину. Потом на меня.

— Жёстко сел.

— Знаю.

— Машина не любит жёстко. Строгая на посадке.

— Понял. Учту.

Он хмыкнул — коротко, без осуждения — и пошёл за инструментами. Я смотрел ему вслед. Механик, золотые руки, всё понимает про машину — это было видно по тому как он её осматривал. Не тревожно, не торопливо. Как осматривают знакомое и любимое.

Со стороны землянок уже бежал другой человек. Громкий, крупный, улыбался ещё на бегу — широко, искренне, как улыбаются люди которые умеют радоваться чужому везению.

— Петька! — заорал он метров с сорока. — Живой, чёрт тебя дери!

Роман Чуб. Двадцать шесть лет, командир звена, из Полтавы. Это всплыло само — Пётр знал его три дня, но за три дня на фронте узнаёшь человека лучше чем за год в мирное время.

— Живой, — сказал я.

Чуб хлопнул меня по плечу. Зубы стукнули.

— А мы думали всё! Жогин уже доложил — потеряли Коврова, — он смеялся, — а ты вон явился. Как ушёл от него? Видел издали — он тебя прижал.

— Повезло.

— Ну и хорошо. Главное живой. — Он хлопнул ещё раз, чуть осторожнее. — Пойдём, Жогин ждёт. Доложишься, поешь — с утра не жрал поди.

— Не жрал.

— Каша осталась, я велел не трогать.

Мы пошли к землянкам. Я шёл и смотрел: аэродром маленький, грунтовая полоса, несколько самолётов под сетками. Всё временное, всё наспех. Дым от кухни за деревьями. На горизонте чёрный столб — там горит, давно горит, уже густой дым. Что-то большое.

Это было лето сорок первого.

И где-то в Псковской области, в ноябре две тысячи двадцать четвёртого, на дне реки лежал арендованный катер с дырявым днищем.

Жогин стоял у входа в землянку командира. Невысокий, сухой, лет двадцати девяти, руки в карманах. Смотрел как я подхожу — без выражения, просто смотрел. Халхин-Гол, вспомнил я — Пётр слышал от других, не от самого Жогина. На Халхин-Голе Жогин потерял весь свой состав.

Я остановился.

— Товарищ капитан. Младший лейтенант Ковров. Возвратился после воздушного боя.

— Вижу что возвратился. Докладывай по существу.

— Вылет в составе звена. Над Казатином встретили одиночный Bf-109. В бою потерял ведущего из виду. Вступил в бой с противником — два захода, противник промазал оба раза, ушёл на восток. Произвёл посадку.

— Пробоина в крыле.

— Заметил уже здесь. Видимо, зацепил при первом заходе.

Жогин помолчал. Смотрел мимо меня — в сторону полосы, куда-то за деревья.

— Я видел этот бой, — сказал он. — Издали, но видел. Немец тебя прижал хорошо.

— Так точно.

— Ты не должен был уйти.

Не вопрос — утверждение. С ожиданием объяснения.

Я помедлил ровно столько сколько нужно.

— Он зашёл стандартно — сверху-сзади. Я не стал уходить скольжением, развернулся навстречу под него. Промазал. Потянул вверх, я не дал набрать высоту. Он отвалил.

Жогин молчал. Считал секунды — я тоже считал. Четыре.

— В Каче этому учат?

— Читал, — сказал я. — В журнале про испанские бои. Там описывали такой манёвр против более скоростного противника.

Пауза.

— Может быть, — сказал Жогин. — Иди, поешь. Вечером разбор.

Я козырнул и пошёл. Спиной чувствовал взгляд. Он смотрел мне вслед и думал что-то. Что именно — не знаю. Но это был не последний наш разговор на эту тему.

Землянка эскадрильи была врыта в пологий склон — два наката брёвен, вход с поворотом. Внутри темновато, пахло махоркой и сырой землёй. Нары в два яруса, восемь мест, на шести вещи. Я нашёл своё по вещмешку — серый, потёртый, лямка зашита грубо.

Каша стояла в котелке на ящике у стены. Холодная, слипшаяся. Я съел всё.

Пока ел, появились остальные — поодиночке, с полосы и от самолётов. Лыков — широкий, круглолицый, с вечной щетиной, громко поздоровался и громко же сел на нары. Панченко — маленький, юркий, прищуренный — влетел с порога и сразу начал говорить. Мальцев — бледный, тёмный, тихий — прошёл мимо и лёг на своё место с книжкой.

И Коля Басов.

Девятнадцать лет, рязанский, уши немного торчат. Сел рядом со мной, потёр руки о колени. Посмотрел на мой котелок.

— Поел?

— Поел. Спасибо что оставили.

— Это Чуб велел. Говорит — Ковров вернётся, всё равно вернётся, не трогайте кашу.