Павел Склифосовский – Процветание (страница 1)

Павел Склифосовский

Процветание

Глава 0.1. Кто мы

Я родился в городе, который пахнет бензином и ржавчиной. Ментор — вымышленный город в вымышленной стране. Не ищите его на карте.

Ментор — не то место, где снимают открытки. Трёхэтажные хрущёвки, почерневшие от времени, гаражи-ракушки вдоль каждой второй улицы. Весной здесь потоп — ливнёвки не справляются, вода стоит по колено. Зимой — смог от старых котельных.

Но я люблю этот город. Не за красоту. За то, что он меня сделал.

Моя мать работала на хлебозаводе. Отец — водителем на бетономешалке, пока не запил окончательно. Я помню его запах — перегар и мазут. Помню, как он кричал по ночам, когда ему снилась война. Он воевал ещё в Афгане, потом в Чечне. Вернулся другим. Или не вернулся вовсе, а приехал пустая оболочка, которую заполнила водка.

Я ушёл из дома в семнадцать. Не сбежал — ушёл. Поступил в полицейскую академию, потому что это давало общежитие и хоть какую-то форму. А ещё — потому что однажды, когда я был маленький, ко мне подошёл участковый. Мой отец лежал в луже собственной блевотины, а этот дядька в кителе поднял его, усадил в машину и отвёз вытрезвлять. Не смотрел с презрением. Сказал мне: «Вырастешь — приходи. Такие, как ты, нужны».

Я пришёл.

Три года на патрульно-постовой службе. Смена за сменой — драки, пьяные, кражи, семейные скандалы. Город, который я любил, показывал своё грязное нутро. Но я держался. Потом перевод в спецотряд — элита. Нас называли «чистильщиками». Самые опасные вызовы, самые отмороженные преступники.

Там я и встретил Алину.

Первый раз я обратил на неё внимание на стрельбище. Она положила три пули в «яблочко» с двадцати метров, даже не прицеливаясь. Инструктор сказал: «Прирождённый снайпер». Она поправила хвост, надела солнцезащитные очки и ответила: «Прирождённый? Нет. Я просто ненавижу мазать».

Её отец был ветераном. Не таким, как мой — не битым и не пьющим. Он был из тех, кто после войны выгорает изнутри. Тихий, замкнутый, он прожил ещё десять лет, а потом повесился в гараже. Алина нашла его. Ей было шестнадцать.

Она пошла в полицию, чтобы понять — почему. Почему отец, который столько выдержал, не смог выдержать мирной жизни? Почему он выбрал верёвку, а не её, не мать, не покой? Она до сих пор не знает ответа. Но ищет. В каждом деле, в каждом выстреле, в каждом разговоре со мной.

Мы стали напарниками два года назад. Сначала я сомневался — девчонка, двадцать пять лет, что она умеет? Она быстро развеяла мои сомнения. В первой же совместной облаве на наркопритон она прикрыла меня так, что я даже не понял, откуда прилетела пуля. А потом сказала: «Смотри в оба, старик». Мне было тридцать пять, не старик, но я промолчал.

Между нами ничего нет. В смысле — того, о чём обычно думают. Мы не спим вместе, не ходим на свидания, не говорим о любви. Но она знает, что у меня болит правое плечо после старой пули, а я знаю, что она боится темноты — не темноты, а того, что в ней может быть. Мы дежурим вместе, пьём кофе из одного термоса, иногда смеёмся над дурацкими мемами. И каждый из нас знает: в перестрелке я прикрою её, а она — меня.

Этого достаточно.

Или нет.

Иногда, когда она засыпает в машине на дежурстве, я смотрю на её спокойное лицо и думаю: «Что, если?» Но ответа нет. И лучше не искать. Потому что, если найти ответ, придётся что-то делать. А делать что-то страшно. Страшнее, чем брать заложников.

Сегодня обычная ночь. Обычный патруль. Рация молчит уже час, диспетчер не вызывает. Я говорю Алине: «Не кажется ли тебе, что сегодня особенно спокойно?» Она отвечает: «Коля, ты сглазишь». И жуёт бургер.

Мы стоим у забегаловки на Центральной улице. Внутри один посетитель — он дремлет над тарелкой с картошкой фри. За окном — пустая парковка. Я не знаю, что этот вечер станет последним.

Я не знаю, что завтра начнётся ад.

Но сейчас я просто доедаю хот-дог и смотрю на звёзды. Они какие-то бледные сегодня. Или это только кажется.

Дальше — тишина.

Глава 0.2. Город Ментор

Ментор просыпается в пять утра. Не от солнца — его здесь почти не бывает. От гудков. Грузовики идут с промзоны, громыхают по разбитой трассе, везут непонятно что и непонятно куда. К шести встают пенсионеры, шаркают к остановкам, совсем не глядя под ноги. К семи просыпаются собаки, и тогда начинается вой — бесконечный, тоскливый, как будто они тоже знают, что этот город уже никто не спасёт.

Я вырос в этом вое. Привык.

В Менторе не особо гордятся историей. Ни кремля, ни старинных соборов тут нет. И даже приличной набережной не найти. Зато везде серый бетон, гаражи-ракушки, да заборы из профнастила. На них местные пацаны то свастики нарисуют, то признания в любви. Люди здесь злые. Не потому что такие родились — просто очень устали. Всегда денег мало, вечно кто-то кого-то обманул, да и зима здесь будто девять месяцев длится.

Я мог бы уехать. Когда закончил академию, мне предлагали перевод в областной центр, в нормальный отдел. Но я остался. Потому что если не я, то кто? Смешно, да. Капитан полиции с пафосными мыслями. Но я ведь правда так считал: этот город меня сделал, я ему должен.

Алина не отсюда. Она из соседнего района, с восточной стороны, где дома поновее и деревья растут ровными рядами. Но её отец выбрал Ментор как последнее пристанище. Она говорит, что он просто хотел умереть подальше от дома. Я не спрашиваю подробностей.

— Коля, ты опять витаешь в облаках, — говорит она сейчас, сидя на капоте нашей патрульной машины.

Мы стоим на заправке, пьём растворимый кофе из пластиковых стаканчиков. Воняет бензином и пережаренными хот-догами.

— Думаю, — отвечаю я.

— О чём?

— О том, как мы тут все когда-нибудь сдохнем.

— Оптимист.

— Реалист.

Она смеётся, а глаза всё равно серьёзные. Вижу, она смотрит на то здание через дорогу — старый кинотеатр «Родина», который закрыли лет пять назад. Фасад облупился, афиши выцвели. Я ведь знаю, почему она туда смотрит. Там, в подвале этого кинотеатра, года три назад нашли тело подростка.

Дело висит до сих пор.

Шестнадцатилетний парень пропал по дороге из школы. Его искали неделю. А нашли в подвале — он сидел в углу, прислонившись к стене, с открытыми глазами. Вскрытие потом показало: умер от страха. Сердце просто остановилось, хотя никаких внешних причин не нашли. Ни ран, ни следов насилия, ни яда. Просто испугался до смерти.

Это дело вёл я. Пересмотрел все улики, допросил каждого свидетеля. Ничего. Полная пустота. Родители до сих пор звонят к нам в участок, спрашивают, не появилось ли чего нового.

— Думаешь, это как-то связано? — спрашивает Алина, кивая на кинотеатр.

— С чем?

— С этой сегодняшней тишиной. С тем, что рация молчит. И с тем подростком тоже.

— Не знаю.

Я вообще не люблю думать о нераскрытых делах. Но это вот меня преследует. Тот парень с открытыми глазами, белыми-белыми — врач тогда говорил, что их цвет был ненормальным, мол, «как будто все сосуды лопнули, а крови нет». Тогда я как-то не придал этому значения. Теперь… теперь уже не знаю.

— Поехали, — говорю я, забираясь в машину. — Скоро смена кончится, а у меня ещё отчёт не готов.

Алина садится за руль, заводит мотор. Мы выезжаем с заправки, проезжаем мимо кинотеатра. Я смотрю на его тёмные окна и мне чудится, будто кто-то смотрит в ответ. Или просто кажется.

В участке нас встречает Дмитрий Кулаков. Мы зовём его Димой. Он из тех, кого называют «старая школа». Ему уже под шестьдесят, но держится он так, словно ему сорок. Сухой, поджарый, с седыми висками и неизменной фляжкой в кармане. Он утверждает, что там чай. Мы делаем вид, что верим.

— Ну что, молодёжь, — говорит он, не отрываясь от монитора. — Как там на улицах?

— Тишина, — отвечаю я.

— Плохо. Тишина — это всегда к беде.

Он поворачивается, и тогда я вижу его лицо — морщинистое, уставшее, но глаза у него живые, цепкие. Дмитрий служил ещё в Афгане, потом в Чечне, а уж потом в полиции. Он потерял двух напарников, так что знает цену любому патрону. Мы с ним, конечно, не друзья, но уважаем друг друга.

— Дим, ты веришь в приметы? — спрашивает Алина.

— Верю. И в приметы, и в бога, и в чертей. Потому что, если долго служишь, такого насмотришься, что никакая наука не объяснит.

Он усмехается, но глаза остаются серьёзными.

Из комнаты связи выходит Алексей Князев. Молодой парень, всего двадцать два, с вечно висящими на шее наушниками. Он у нас радист — ловит чужие разговоры, частоты настраивает, иногда подключается к городским камерам. Худой, веснушчатый, вечно растрёпанный.

— Коля, у меня странное, — говорит он, протягивая блокнот. — Ловлю сигнал на частоте, которой не должно быть. Какая-то запись, зацикленная. Детский смех.

Я беру блокнот. В нём что-то нацарапано: частоты, время и прочие пометки.

— Детский смех?

— Да. Проигрывается раз в полчаса. Длится несколько секунд. Источник — где-то в центре города, но точно определить не могу. Помехи.

— Покажешь?

— Завтра. Сегодня уже поздно.

Я кидаю взгляд на часы. Половина одиннадцатого.

— Ладно. Завтра.

В дверях появляется Артур Коновалов, по прозвищу «Монолит». Здоровяк под два метра, бритый наголо, с черепом, набитым на шее. Он бывший заключённый, вышел по УДО лет пять назад, и я взял его в свою группу. Многие тогда не одобряли — как это, бывший уголовник, можно ли ему доверять? Но я знаю его историю. Он ведь сидел за убийство человека, который избивал его мать. Не ради денег, не ради власти — за мать. Вот таких я уважаю.