Павел Шушканов – Нулевая отметка (страница 3)

Картины я бережно завернул в брезент и спрятал под кровать. Потом достал, развернул и повесил на стены вместо фотографий со счастливыми незнакомыми людьми. Никто не украдет картину, если она не спрятана. По крайней мере, так говорят. Я долго смотрел на них, представляя, как вернусь в обчищенную квартиру с голыми стенами, а потом аккуратно свернул и сунул в сумку.

Через час, когда я уже ехал в такси, пришло короткое сообщение от Карины:

«Ага».

2. Город желтых окон

Поезд лениво шуршал колесами, а за окном тянулись заснеженные поля. Не пушистые белоснежные шапки, из которых торчат верхушки молодых сосен, а белесые жесткие корки снега, растопленного двумя днями оттепели, а потом прихваченного морозами внезапно вернувшейся зимы. За полями тонкие черные силуэты деревьев, а еще дальше свинцовое море.

Когда просыпаешься рано, услышав, как со скрипом ухнула вниз чья-то полка в соседнем купе, а потом меряешь часы до рассвета стаканами горького чая, последующий день кажется бесконечным. Такое часто бывало со мной и дома. Просыпаешься и долго смотришь в потолок. За плохо зашторенными окнами намеки на скорый рассвет, шумит ноутбук на столе, капает в ванной вода из плохо закрытого крана. Вспоминаешь, как много дел и планов ты прокручивал в голове перед сном, составляя в голове заметки на будущий день, как планировал наконец выспаться и в то же время начать уже бегать по утрам в парке, пока город еще сонный. И вот лежишь, а в голове ни одной мысли, только предчувствие того, что день твой будет таким же, как и предыдущие сотни дней до него. А еще ощущение нереальности всего вокруг. Словно дом этот вовсе не твой, и не твоя кровать с очень незнакомыми холодными простынями, да и жизнь не твоя. Она должна быть другой, без ежечасного проставления галочек в списке в голове и вычеркивания выполненных дел. Ведь и эта долгая поездка тоже была очередной галочкой в невидимом списке.

Если лбом прижимаешься к холодному стеклу, ощущаешь, что зима за ним настоящая. Не разбитая колесами грязных машин слякоть, которую перемешивают лениво ползущие утренние и вечерние пробки, а нетронутая чистая зима, замершая в своем собственном времени на четыре положенных ей месяца.

В стакане позвякивала ложка, отвлекала от раздумий. Я иногда возвращался к серым буквам с красочными иллюстрациями на планшете. «Азбука искусства» обещала быстро и без лишних усилий научить отличать работы Дега от картин Мане.

Попутчица – пожилая женщина, севшая в вагон, видимо, ночью на одной из станций, – недобро поглядывала на меня из-под теплого платка. Она прижимала к своему коричневому пальто потёртую сумку, словно везла в ней все сокровища мира. Я изредка бросал на женщину взгляд, когда перелистывал страницу на планшете, а она все еще осуждающе наблюдала за мной.

– Уткнутся в свои компьютеры, – наконец буркнула она. – Лучше бы книжку почитал.

Что на это ответить, я не придумал.

Под крытые платформы Южного вокзала не проникал дождь, зато тут гулял вездесущий промозглый ветер. До электрички еще несколько часов, а после – снова созерцание грязно-белых просторов за окном и колышущихся свинцовых волн.

Телефон задрожал в кармане, словно от холодного ветра. Я нехотя стянул перчатку зубами.

«Добрался?» – это от Миши. Перед вопросом две фотографии из сауны и ссылка на «горячие фотографии» его любимой актрисы. Он считал, что я тоже обязан быть ее фанатом.

«Доеду – напишу».

В ответ усмехающийся смайлик и фотография какого-то жуткого заброшенного города. Видимо, цель моей поездки он представлял себе именно так. Я снова пытался припомнить, по какой причине мы все еще дружим, хотел ответить чем-нибудь едким, но вдруг понял, что, возможно, он прав. Про этот городок я знал пока только две вещи: он существует и там есть железнодорожная станция. Вполне могло оказаться, что кассир в билетном окошке – ровно половина населения городка. Сейчас идея отправиться туда уже не казалась такой гениальной и заманчивой. Хотя еще вчера я думал о том, что моя поездка очень удачно совпадает с практикой. И если все хорошо сложится с поиском и продажей картин, то билеты в далекий арабский край на новогодние каникулы уже можно будет заказывать. Сейчас, стоя в одиночестве посредине заснеженной платформы, я был одинаково далек и от мыслей о поездке, и от разумного плана по поиску недостающей части триптиха.

Я никогда раньше не задумывался о том, что мир меняется в те самые моменты, когда я сижу в большом городе и смотрю в монитор, а не созерцаю отдельные его части. Что замерзают моря, в которых мне довелось плескаться летом, закрываются сувенирные лавки, покрываются снегом громады колес обозрения, а ветер несет по безлюдному пляжу мусор и ледяную крупу. Для меня курортные города всегда были бурлящими жизнью, кипящими, как рассол в котлах с вареной кукурузой. Они словно пропадали из моей реальности на остальные месяцы, особенно зимние, когда меня там не было. С другой стороны, было бы странно круглый год задаваться мыслями о зимней судьбе курортных городов.

Городок, в который направлялся я, курортным не был. Просто маленький поселок на побережье, видавший тевтонских рыцарей, коричневые флаги и панельные многоэтажки. Он радушно встречал туристов в летние и осенние месяцы, предлагал глинтвейн и архитектуру кривых улочек. Что же до зимы, то жизнь в нем замирала, как в курортных городах, , однако в отличие от них, городок не становился бледной межсезонной тенью, а напротив, обретал себя. Но все это я узнал несколько позже. А пока я смотрел на срывающиеся с неба крупные капли. Серое небо висело совсем низко, словно продолжение крытой платформы.

Ладно, будем надеяться, что городок окажется веселее, чем на Мишиной картинке. А вот «горячие фотографии» знаменитости на проверку оказались лишь слегка теплыми.

Ветер принес запах дешевых сигарет. Затем раздался хриплый голос, обращающийся, видимо, ко мне.

– Впервые у нас, наверное?

Я обернулся. Старик с сигаретой в зубах смотрел не на меня, тоже на небо. Из-под кепки выглядывали седые баки и густые брови. Он кутался в старую, но плотную куртку. Рядом стояла тележка с примотанной к ней скотчем клетчатой сумкой..

Я только кивнул в ответ.

– Не по погоде одет, – заключил он. – Из столицы, наверное?

– Из Москвы, – уточнил я. Тут, на севере, понимание столицы было своеобразным.

– Что из Москвы, я вижу.

Старик затянулся, и сигарета затрещала в его зубах. Как ни странно, но это потрескивание показалось даже уютным. Словно дрова в камине. Хотя у меня самого никогда не было камина, да и вряд ли будет. Если только электрический.

– А который час? – снова спросил старик.

Я нехотя полез за телефоном. Значок батареи протестующе горел красным.

– Почти два.

– И взгляд у тебя столичный, беспокойный, – продолжил мой собеседник вместо благодарности. – Вот, смотри, – он поднял на уровне глаз часы, прочно сидящие на запястье – массивные, с календарем, в желтом корпусе. – Уже лет пять как не ходят, а ношу. Люблю их.

Понятно. Ненормальный.

Я отошел к краю перрона. Пустые мокрые рельсы поблескивали внизу. Они уходили вдаль, разбегаясь паутиной развязок, а позади меня упирались в бетонный тупик. Казались напряженными, как струны на гитаре. Приложи ухо – и услышишь тихий гул симфонии железных дорог.

Я достал блокнот и начал штрихами зарисовывать пейзаж: рельсы, теряющиеся в пелене дождя, мокрый перрон, тяжелое небо.

Старик некоторое время смотрел через мое плечо, сопел и тер нос скомканным платком.

– Пригородные на другой платформе, – наконец сказал он.

– Знаю. Я просто жду.

– А куда, если не секрет?

Мне совсем не хотелось, чтобы мы оказались попутчиками, и я нехотя назвал город.

– В первый раз слышу.

Старик отправил окурок в урну, но промахнулся. Досадливо крякнул и снова достал пачку.

– Не нужно тебе туда. В этот твой… – Он пощелкал пальцами.

– Это еще почему?

– А я откуда знаю? – усмехнулся он и долго смотрел на меня, пока я демонстративно не отвернулся. Можно было бы утонуть в соцсетях, если бы не еле живой телефон. С утра же заряжал… Хорошо бы спросить, как пройти на пригородные платформы, но снова начинать беседу не хотелось. Странный он, этот старик, хотя опасным и не выглядит. Скорее из тех, что любят учить жизни, хоть сами не особо в ней разбираются, и будут поучать, пока не случится чудо и не появится повод, извинившись, поспешно удалиться.

Я не заметил, как он исчез. Видимо, пока я раздумывал, как от него избавиться.

А через час я уже о нем забыл. За окнами электрички тянулись холмы, на которые карабкались летние домики. У некоторых в окнахгорел свет. Склоны холмов никак не хотели перекочевывать в мой блокнот, теряли по пути все очарование, становясь просто изогнутыми линиями со штрихами голого леса. Я вспомнил про картины Бауэр, которые так же не хотели становиться фотоснимками. Полез за телефоном в карман, но тот, угрожающе пикнув, отключился совсем.

В вагоне электрички не было никого, кроме меня. Заглянул контролер, но, бросив на меня взгляд, снова исчез за дверью. А потом включился свет. Небо за окном потемнело и стало почти таким, как на полотне Бауэр – тяжелым и тревожным, словно неотвратимый гребень высоченной волны, колышущийся над черным лесом.