Павел Шушканов – Год акации (страница 11)

Дорога до здания Совета показалась мне мгновением. Я сочинял живописную историю для Ру, предвкушая, как расскажет ее по секрету, зная, что добрая половина класса узнает обо всем уже через четверть часа. О встрече с Ру в здании школы я все еще помнил и надеялся незаметно улизнуть из поля зрения отца, не желавшего сегодня упускать меня из виду.

У входа в здание стоял хмурый городовой. Он кивнул господину Китсу и покосился на меня, но ничего не сказал. А внутри было долгожданное тепло. Тут горел камин. Прямо в широком коридоре, вдоль которого висели картины и головы диких зверей. Под лестницей пустовал стул охранника, курившего на крыльце. Я встал под большой картиной, явно заказанной на мануфактуре – четверо в черных плащах восседали за столом, заваленным бумагой и книгами. Один из заседавших – в нем я узнал господина Пруста – откинулся в кресле и указывал рукой на документ перед собой. Человек в мантии председателя – его имя я помнил плохо – навис над столом. Его лицо выражало крайнюю решимость.

– Посиди тут, Марк, погрейся у камина, посмотри на картины. Я вернусь минут через сорок.

– Хорошо, папа, – сказал я, уже не слушая.

– Вот и чудесно.

Отец убежал по широкой лестнице на второй этаж, где, судя по рассказам братьев Пруст, находился зал заседаний. Там я не был ни разу. Только однажды поднимался по внешней лестнице на маяк, заступая на дежурство с отцом.

Когда зашел господин Пруст, я попытался спрятаться под лестницу, будучи уверен, что старший Пруст останется очень недоволен моим присутствием в Совете. Но Пруст пролетел мимо, на ходу скидывая мокрый плащ и едва не сбив меня с ног. Его трость застучала по деревянным ступеням, скорее подпрыгивая на них, чем помогая идти. Что-то ворча под нос, городовой поднял плащ и наткнулся на меня под лестницей, возле чугунной вешалки. Он снова подозрительно покосился на, но не смог придумать, что делать со мной.

Отец формально не входил в Совет, но всегда имел там совещательный голос. Его слушали, как представителя пограничной фермы, ему шли на уступки по той же причине, ну и по причине монополии на мед. Сам же отец никогда не отзывался о членах совета неуважительно, по крайней мере, в присутствии меня и мамы.

Наверху раздались громкие голоса, превратившиеся в неразборчивое бурчание после того, как кто-то прикрыл дверь комнаты заседаний. Я все еще разглядывал картины на стенах, темные в свете камина, и нескольких масляных ламп. Портретов больше не было, только несколько общих видов ферм, написанных явно с маяка, какие-то люди на мосту. Я был уверен, что приглядись я получше – лица были бы легко узнаваемы. Женщина у перил была подозрительно похожа на госпожу Остин. Я снова вспомнил неловкую беседу с Кристи и почему-то страшно разозлился на Ру, припомнив все его шуточки по поводу увлечения Кристи моей персоной. Злился и на себя, за то, что позволял этим шуткам свободно гулять по школе. Но в одном я мог позволить себе признаться – Кристи была очень красивой девочкой. Я вздрогнул, испугавшись своих мыслей и вернулся к изучению стен, и уже собирался задать пару уточняющих вопросов городовому, но тот снова скрылся за дверью, неплотно прикрыв ее за собой. Из проема тянуло сладковатым запахом табака.

Смелая мысль мгновенно зародилась в голове и заставила меня действовать быстрее, чем я успел испугаться ее. Подняться вверх по запретной лестнице я не решился, но в конце коридора, у камина, насколько я помнил, была вторая маленькая деревянная лестница, ведущая мимо второго этажа сразу на третий к входу в маяк. Подобная лестница была и снаружи на внешней стене. Я исчез за камином, едва городовой успел выглянуть в коридор, чтобы убедиться, что все в порядке. В несколько беззвучных прыжков я преодолел пролет и оказался возле маленькой двери, ведущей в коридор третьего этажа. Замер, прислушавшись, а, затем аккуратно приоткрыл дверь, как ни странно, даже не скрипнувшую.

Коридор был пуст. Тут не было картин и камина, только стены, выкрашенные в красивый голубой цвет, как небо перед восходом, и два огромных окна, за которыми все еще моросил дождь. Я скользнул в одну из приоткрытых дверей вдоль стены и оказался в маленькой комнате, уставленной старой мебелью и упаковками книг. Дверь я осторожно прикрыл за собой и оказался в почти полной темноте. Прямо подо мной был зал заседаний – комната чуть больше этой с камином, дымоход которого проходил в стене прямо за спиной. Я слышал голоса и даже мог разобрать большинство фраз. Особенно тех, что произносил господин Остин, громко, почти крича:

– …уже давно вышла из-под контроля, не смотря на ваши заверения, господин Пруст. Три нападения за неделю и вот теперь гибель Айзека По. Вы, Пруст, так отчаянно просили защиты наших границ у мануфактурщиков, словно мы сами были не в состоянии решить свои проблемы. Уверен, что сейчас комендант Мануфактур привезет официальный протест и отказ от содействия в защите нашей территории, и тогда мы окажемся один на один перед лицом более серьезной опасности, чем дикая стая взбесившихся собак!

Господин Остин кричал, и я очень живо представлял его, трясущего кулаками над письменным столом, как на той картине внизу, где то же самое делал другой член Совета. Я вспомнил, что тот был из семьи Бронте – небольшой, но влиятельной семьи с южной фермы.

– Вы прекрасно понимаете, что дело не в диких собаках. Мы в состоянии перебить их всех еще на дальних подступах к фермам, стоит лишь организовать достаточно серьезную облаву. Другой вопрос, что нападения хорошо организованы и явно имеют другую цель, как просто привести нас в замешательство или попортить пару-другую заборов, – тихо сказал Пруст.

– Да! – рявкнул Остин, – например, рассорить нас с Мануфактурами – нашим единственным и достаточно сильным союзником. Уж не у неприсоединившейся ли фермы мы будем искать защиты впредь? Своры дикарей, которых давно пора уже отправить на каторгу.

– Словно они не твои двоюродные братья, – хохотнул Пруст и Остин осекся. Его гневное сопение было слышно даже наверху.

– Господа, для наших перепалок совсем не подходящее время и место, – мягко сказал незнакомый голос – вероятно Бронте, – мы еще не послушали мнения господина Китса, а это ведь его ферма стоит под самым ударом.

Китс откашлялся (я сразу узнал голос отца) и тихо произнес:

– Мы готовы все так же добросовестно исполнять наши обязательства перед Конфедерацией.

– Я Вас умоляю, Китс, – отмахнулся Остин, – не сгущайте краски и не переоценивайте свою значимость. Мы дали вам монополию на мед только потому, что пчелиные ульи – сами по себе очень мощное оружие, особенно вдоль границы. Пара ударов по ним издалека и враг уже в туче беспощадных насекомых. Кто-кто, но вы, Китс, защищены лучше всех нас. Тем не менее, продолжайте дежурства, и я бы даже настоятельно рекомендовал удвоить их, поскольку уж у вас есть ружье и право на его использование.

– Хорошо, – спокойно произнес отец, но я все еще отказывался верить ушам. Меня подмывало выскочить в зал совета и надеть портрет со стены на самодовольную физиономию Остина. Мои мстительные размышления прервал вкрадчивый голос Пруста:

– Думаю, нам пора подумать об ответе коменданту Мануфактур. Мы все еще нуждаемся в патрулировании наших улиц несмотря на то, что наша северная граница, как я понимаю, надежно прикрыта семьей Китс.

– И именно поэтому, Пруст, вы укрепляете свои ограждения вдоль реки, – язвительно заметил Остин.

Пруст игнорировал реплику и продолжил:

– Я лично буду просить уважаемого коменданта дать нам еще дюжину бойцов и, если понадобится, из внутренней каторжной охраны еще дюжину.

– Это неслыханно! – вскипел Остин, – Каторжники не будут охранять наши дома! Я не пущу ни одного из этого сброда на наши улицы.

– Тогда мы пустим на улицы бродячих собак, – заключил Пруст. – Но, в любом случае, мое предложение более разумно и безопасно, чем ваше, господин Остин.

Они ненадолго замолчали, словно обдумывая сказанное.

– А теперь о главном, – сказал Пруст. – Думаю, не у одного меня дурные предчувствия по поводу нежданного дождя.

– Не сгущайте, Пруст!

Я живо представил, как раздраженно отмахивается от него Остин.

– Не в коем случае, достопочтенный, – мягко произнес Пруст и продолжил. – Это не просто дождь, господа. Это второй дождь за сезон, притом, что этот год был не таким уж жарким. Ночное время стало существенно холоднее, и я не удивлюсь, если завтра на утро все наши посевы покроются коркой льда.

– И вы предлагаете нам сделать солнце пожарче? – хохотнул Остин.

– Я предлагаю создать комиссию по контролю за погодой, – спокойно произнес Пруст, чтобы установить есть ли у нас основания для опасений. Вы не задумывались о том, что нашествие зверей с севера вызвано как раз тем, что их что-то вытесняет из лесов к нам, ближе к середине мира?

– Оставьте фантазии для господина Гримма, Пруст. Не могу поверить, что внезапный легкий дождик вызвал у вас помутнение рассудка. Нам сейчас не до этих домыслов, гораздо важнее вопрос земельный.

Пруст промолчал.

– Земли истощаются, но не это главное. С истощением мы сможем справиться, – продолжил Остин. – Продовольственный налог на содержание Мануфактур все выше. Мы долгие годы работали на себя и кормили их, и нам хватало…