Павел Шумилкин – Выживший: новая реальность (страница 3)

Электричество было другой валютой. Генераторы, работавшие на том самом скудном бензине, что добывали разведчики вроде Джека, включались по графику. Вечером, на пару часов, для освещения общих зон и подзарядки аккумуляторов. Ночью — только для периметра: прожектора на вышках, питание датчиков движения на стенах, рации в штабе. В квартирах после девяти вечера царствовали свечи и фонарики на батарейках. Батарейки тоже были валютой.

— Вот, собрал для лучшего клиента! — Феликс протянул пакет, его улыбка стала еще шире, показывая желтые зубы. — Семнадцать кредитов с тебя, Джек. Считай, нитки в подарок за родник!

Джек знал, что его надули как минимум на кредит. Но спорить не стал. Он протянул свою квитанцию, Феликс чем-то шуршал в толстой гроссбухе, вычтя сумму.

— Заходи еще! Всегда рад! — крикнул он вслед, но Джек уже выходил из гаража, оставляя за собой поток слов и запах затхлости.

Он вышел на улицу, сунул пачку сигарет в нагрудный карман. Пакет с провизией и нитками висел в руке, тяжелый невесомостью потраченных ресурсов. Дети на площадке теперь строили из песка что-то похожее на стену с башнями. Их игра незаметно изменилась, вобрав в себя реалии нового мира.

Джек потянулся к пачке, потом остановился. Не сейчас. Он пошел в сторону их дома, к их комнате, где на подоконнике зеленел росток, а в рамке улыбались призраки. У него были сигареты. Была еда. Были нитки. И было еще почти шестьдесят кредитов тишины. На сегодня этого было достаточно. Завтра будет видно. А пока с Юга доносился лишь тихий, пока еще беззвучный гул новой бури.

Джек шел по прямой, к своей девятиэтажке, но ноги сами свернули на широкую аллею, ведущую к северному периметру. Не осознавая, почти на автомате. Пакет с провизией болтался в руке, мерный груз, отбивающий такт шагам.

Через пять минут он вышел к внутреннему плацу перед северной стеной. Здесь было пустынно, кроме пары рабочих, таскавших мешки с цементом к участку, где укрепляли фундамент ограды. Справа вздымалась одна из сторожевых вышек — бетонная колонна с деревянной будкой наверху, опутанная проводами и с узкой щелью для обзора. На той, что была ближе к Вратам, сейчас была ее смена.

Он не пошел близко. Это было бы странно, почти навязчиво. Вместо этого он свернул к скамейке, стоявшей под скудной тенью высохшей березы в двадцати метрах от вышки. Скамейка была железной, холодной даже сквозь ткань штанов. Он поставил пакет рядом, достал из кармана помятую пачку «Chesterfield».

Сигарета была сухой, табак крошился. Он прикурил от старой, потрескавшейся зажигалки, сделав первую, глубокую затяжку. Дым, горький и едкий, ударил в легкие, закружил голову после трехмесячного перерыва. Он закашлялся, тихо, подавляя спазм, и выдохнул сероватое облачко в неподвижный утренний воздух.

Потом поднял взгляд. С его точки зрения он видел не саму Оливию, а часть вышки. Он видел дуло ее винтовки, лежащее на краю амбразуры. Видел иногда мелькавший в проеме рукав ее кофты — ту самую серую, что она зашивала вчера. Раз в несколько минут силуэт чуть смещался — она меняла позицию, сканируя сектор за стеной. Дисциплинированно, профессионально. Не как новичок, уставший от монотонности, а как солдат, знающий, что цена потерянной бдительности измеряется жизнями.

Он сидел и курил, наблюдая за этим кусочком ее присутствия в огромной, враждебной машине под названием Район. Он не махал ей. Не подавал знаков. Это было бы против правил, отвлекало бы ее. Он просто сидел, докуривая свою сигарету, и позволял себе эту тихую, странную роскошь — знать, где она, и видеть, что она на своем посту. Жива. Цела. Настороже.

Сигарета догорела. Он раздавил окурок о железную ножку скамейки, спрятал бычок в карман — мусорить было нельзя, за этим следили. Взглянул на вышку в последний раз. Дуло винтовки по-прежнему лежало неподвижно, направленное в щель между бетонными плитами Врат. Все было в порядке.

Он поднял пакет и пошел домой, оставляя за спиной гул генераторов и далекий образ на посту.

Час спустя он уже сидел за их столом, разбирая покупки. Тушенку поставил на полку. Крупу пересыпал в жестяную банку с плотной крышкой — от той самой моли. Нитки, толстые и прочные, капроновые, положил рядом с его швейным набором, где уже лежали две сломанные, но еще годные для грубой работы иглы. Пачку сигарет он сунул в ящик стола, в дальний угол. На тот случай, когда нервы будут свистеть, как натянутая струна.

Он снял куртку с разрезом и принялся за работу. Нашел кусок ткани примерно подходящего цвета — от старой палаточной рубашки. Игла тупо входила в плотную ткань куртки, приходилось помогать наперстком, которого не было, просто давя пальцем, пока не проткнет. Шов получался грубым, некрасивым, но прочным. Такой же, как и все в их жизни.

За окном медленно плыли облака. Росток в банке слегка покачивался от сквозняка. На фотографии в рамке молодые лица замерли в вечном, беззаботном смехе.

Тишина в комнате была густой, почти осязаемой. Не та тревожная тишина ожидания за Вратами, и не гнетущая — в очереди у обменщика. Это была тишина передышки. Тишина, купленная за семьдесят пять кредитов, две канистры бензина и жизнь новобранца, которого звали… Джек даже не вспомнил его имени. Не было смысла.

Он закончил штопать разрез, откусил нитку зубами и натянул куртку. Шов торчал бугром, но держал. Сойдет.

Он подошел к окну, глядя в сторону северной стены, туда, где на вышке, невидимая теперь, стояла Оливия. До трех часов. Потом она вернется. Будет ужин. Будет тихий разговор. Будет их койка и ее спина, прижатая к его груди.

Это был их ритм. Их хрупкий, выстраданный порядок. И пока он держался, можно было жить.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ХРУПКИЙ МИР

Там, в этих двух комнатах, они разрешали себе быть людьми, а не солдатами. Джек возвращался с вылазки или из штаба, сбрасывал с себя дневную маску ледяной эффективности. Оливия приходила со стены, и напряжение, застывшее в ее плечах, медленно таяло под его прикосновениями.

Они разговаривали. Не о зомби, не об угрозах, не о кредитах. Они говорили о том, что старик сверху наконец-то перестал кашлять, и это, наверное, хороший знак. О том, что в обменнике Феликс выложил пачку иголок, но запросил за них целых восемь кредитов, «как за золотые». О том, что завтра у Джека свободный день, и он хотел бы попробовать починить протекающий кран в их умывальнике, если найдет подходящую резинку.

— Видела, как дети песочную стену лепили сегодня, — говорила Оливия, расчесывая перед осколком зеркала свои темные, теперь всегда собранные в тугой узел волосы. — Похоже на нашу, северную. С башенками даже.

— У них воображение лучше работает, чем у нас, — отзывался Джек, разбирая свой пистолет для вечерней чистки. — Нам бы их способность из песка крепость строить.

— Из грязи и песка, — поправила она, и в углу ее губ дрогнуло подобие улыбки. — На одном песке долго не простоишь.

— Зато быстро перестроишь, — парировал он.

Это были их разговоры. Почти нормальные. Почти как в «старом мире», о котором они теперь говорили шепотом, как о запретной, слегка постыдной сказке. Они готовили скудный ужин вместе, их локти иногда касались на тесной кухоньке, и это касание было теплее любого признания. Ночью, в темноте, она прижималась к нему, а он обвивал ее рукой, и его губы находили знакомое место у нее на шее, под мочкой уха. Они целовались, медленно, без спешки, как будто у них впереди была вечность, а не завтрашняя смена или новая вылазка на Юг. Эти поцелуи были их главным признанием. Их единственной молитвой в мире, забывшем Бога.

Но за дверью квартиры их мир сужался до функций, до долга. «Район» был не домом. Он был крепостью-убежищем, последним рубежом в этом выжженном уголке Калифорнии.

Три кольца стен окружали ядро из девятиэтажек. Первая, внешняя — из грузовиков, контейнеров и наскоро сваренных металлических щитов. Вторая, основная — усиленная бетонными блоками и земляными валами. И третья, последний рубеж — высокая, почти неприступная стена из сборных железобетонных плит времен постройки комплекса. На ней стояли вышки, как та, где дежурила Оливия. Это был позвоночник Района, его окончательная черта. За ней — только смерть.

Населения было чуть больше тысячи. Вместимость — до пяти тысяч, если согнать людей как скот, но это был бы конец. Тысяча — это предел для более-менее устойчивого существования. Большинство — бывшие военные, полицейские, охотники, выживальщики. Те, у кого в руках были навыки, а в голове — дисциплина, чтобы не сойти с ума в этих стенах. Были и мирные — врачи, инженеры, агрономы. Каждый платил «кровью или потом». Работа на кухне, в мастерских, на стенах, в полях на крышах, где пытались выращивать зелень. Или вылазки.

У Джека была двойная миссия. Первая — классическая «добыча»: бензин, медикаменты, инструменты, семена. Вторая, более ценная — «колонизация». Находить не просто припасы, а точки с долгосрочным потенциалом. И людей. Одиноких выживших, маленькие, едва держащиеся группы. Вести их в Район, пополняя ряды и генофонд. Это была опасная, нервная работа. Не каждый, кто выжил снаружи, был готов подчиняться законам крепости. Но численность была критическим ресурсом.

Шесть точек. Шесть аванпостов Района, разбросанных в радиусе двадцати-ста пятидесяти километров. Не самостоятельные поселения, а форпосты.