Павел Шумилкин – Выживший: новая реальность (страница 2)

Штаб располагался в бывшем административном здании на территории комплекса. Одноэтажная, крепкая коробка с заложенными кирпичом окнами и массивной дверью из стальных листов. У входа, под навесом, курили двое охранников в такой же, как у Джека, разгрузке, но с автоматами на плечах. Их глаза, привыкшие сканировать толпу на предмет угрозы, бегло скользнули по нему, узнали и вернулись к сигаретам.

Внутри пахло потом, металлом, дешевым кофе и влажной бумагой. Большая комната была заставлена столами, заваленными картами, рациями, кипами отчетов. На стенах висели схемы секторов обороны, списки «активных угроз» и портреты пропавших без вести — лица, которые с каждым днем становились все более призрачными.

За центральным столом, похожим на учительский, сидел сержант Горский. Бывший армейский прапорщик, а ныне — начальник снабжения и приема трофеев. Человек лет пятидесяти, с лицом, вырезанным из гранита, и вечно воспаленными глазами от недосыпа. Он что-то строчил в журнал, когда Джек подошел и молча поставил рюкзак на край стола.

Горский поднял взгляд. Не на Джека, а на рюкзак. Его пальцы, толстые и покрытые шрамами, потянулись к застежке.

— Вылазка три-семь-один, — глухо произнес Джек, кладя рядом блокнот с записями. — Координаты родника. Дебит примерно двести литров в час. Вода чистая, без признаков заражения. Пробы взял. — Он вытащил из нагрудного кармана два маленьких пузырька с водой.

Сержант открыл рюкзак, вынул канистры, потряс их, прикидывая вес на глаз. Потом достал пакет с семенами, развязал, понюхал.

— Бензин — две канистры, двадцать литров, — отбарабанил Джек. — Семена — похоже на тыкву или кабачок. Не тронутые. Нашёл в погребе заброшенной фермы, координаты в отчёте.

Горский молча кивнул, делая пометки в журнале. Его движения были медленными, выверенными, без лишней суеты.

— Новобранец? — спросил он наконец, не глядя.

— Не вернулся, — ответил Джек, и его голос не дрогнул.

Сержант посмотрел на него. В его взгляде не было ни осуждения, ни сочувствия. Была холодная, профессиональная оценка.

— Боестолкновение?

— Быстрый. Один. На западном склоне оврага. Разобрался. Новобранец отстал, паника. — Джек сделал паузу. — Не успел.

Горский хмыкнул, снова склонившись над журналом.

— Восьмой за месяц. Тренируют их, как щенков, а они разбегаются при первом выстреле. — Он поставил в журнале какие-то цифры. — Ладно. Родник — хорошая находка. Пятьдесят кредитов на твой счёт. Бензин — десять за канистру. Семена — пять, если агроном подтвердит. И за быстрого — бонус десять. — Он оторвал квитанцию из блокнота и протянул Джеку. — Семьдесят пять всего. Достаточно на месяц покоя. Если не нажрёшься в столовой.

Джек взял квитанцию, кивнул. Никаких «спасибо». Это была сделка. Его риск, его кровь — в обмен на цифры в журнале, дающие право на жизнь за стенами.

— Новую вылазку, когда? — спросил он.

Горский посмотрел на сводку угроз, приколотую к стене.

— Сектор «Орлов» затих. Но на Юге — движение. Говорят, видели огни ночью. Не наши. Но и не зомби. — Он метнул на Джека тяжелый взгляд. — Отдыхай пару дней. Потом, возможно, разведка на Юг. Будет нужно — вызовут.

Джек кивнул снова. «Огни. Не наши.» Это могло означать что угодно — от другой группы выживших до новой бандитской шайки. Новую угрозу. Новые миссии.

Он развернулся и пошел к выходу, оставляя позади запах кофе и бумаги, гул голосов и тяжелый взгляд сержанта. Семьдесят пять кредитов. Еще месяц их хрупкого мира. Две комнаты. Росток на окне. Фотография в рамке. И Оливия, которая вернется в три.

Это была цена. И пока он мог ее платить, этот ад — терпим. Но в словах Горского о «огнях на Юге» звучал отдаленный гром новой бури. И Джек знал: рано или поздно платить придется снова. И счет может оказаться куда выше.

Джек вышел из штаба на утренний свет, резкий после полумрака комнаты с бумагами. На площадке перед зданием, там, где когда-то росла чахлая декоративная ель, а теперь зиял квадрат утоптанной земли, играли дети. Их было человек шесть-семь, от мала до велика.

Они не играли в войну. Эта игра давно перестала быть игрой и стала ежедневной рутиной для их родителей. Они играли в «старый мир». Девочка лет пяти, в платье, перешитом из взрослой кофты, «продавала» воображаемое мороженое, насыпая в мисочку песок. Мальчик постарше, с серьезным лицом, возил по земле на веревочке жестяную банку, бормоча что-то про «доставку». Еще один, самый маленький, просто сидел в пыли и методично пересыпал ее из одной ладони в другую, его взгляд был устремлен в никуда.

Джек остановился на мгновение, наблюдая. Его собственное детство, такое же далекое и нереальное, как полеты на луну, было наполнено пластиковыми мечами, гудящими игровыми приставками и криками «салят!» во дворе. Эти дети не знали ни того, ни другого. Их «старый мир» — это обрывки воспоминаний взрослых, смешанные с реальностью выживания: доставка, еда. Они строили свой мир из того, что было. Как и все в Районе.

На его куртке, над левым нагрудным карманом, была нашита небрежная, но заметная шеврон-аппликация из куска темно-зеленой ткани. На ней белой краской, уже потрескавшейся и выцветшей, были нарисованы стилизованный глаз и ключ. Неофициальный знак. «Око и Ключ». Разведка и добыча. Те, кто ходил за Врата и возвращался с ресурсами. Его не выдавали, его зарабатывали. И он давал определенные, молчаливые привилегии.

Он свернул к обменному пункту — бывшему гаражу на первом этаже соседней девятиэтажки. У входа уже выстроилась небольшая очередь из десяти-пятнадцати человек с пустыми глазами и опустошенными лицами. Это были «внутренние» — те, кто работал на кухнях, чистил стоки, ремонтировал обувь. Их кредиты были мизерными, а очереди — вечными.

Джек, не глядя на очередь, прошел прямо ко входу. Несколько пар глаз проводили его взглядом, в котором смешались привычная зависть, усталая покорность и легкое презрение. «Разведчик. У него есть кредиты. У него есть право не ждать». Поначалу эта привилегия коробила его, вызывая в памяти лицо Оскара, который всегда первым лез драться за «справедливость». Но Оскара не было. А выживание учило жестокому прагматизму: время — ресурс. Риск за Врата оплачивался не только кредитами, но и минутами, не потраченными в пыльной очереди под чужими взглядами.

Внутри гаража пахло пылью, старостью и сладковатым запахом дешевого мыла. Полки, сколоченные из поддонов, ломились от товаров, но это было обманчивое изобилие. Консервы с расплывшимися этикетками, свертки с просроченными на несколько лет крупами, горы поношенной одежды, тщательно выстиранной и залатанной. В углу, на отдельном столе под присмотром охранника, лежало ценное — инструменты, батарейки, лекарства с сомнительным сроком годности, патроны.

За прилавком, на ящике из-под патронов, восседал Феликс. Бывший, как он сам любил рассказывать, «менеджер среднего звена в сетевом ритейле». Человек лет пятидесяти, пухлый там, где в Районе еще можно было позволить себе пухлость, с вечно влажными глазами и неестественно широкой улыбкой. Он любил поговорить. И он «любил» Джека. Точнее, любил его кредиты.

— Джек, дружище! — раздался его сиплый, радостный голос, едва Джек переступил порог. — Живой, здоровый, и, я смотрю, непустой! Слухи ходят, что ты родник нашел! Неужели правда? Настоящий, живой родник? Как в сказке!

Джек кивнул, не удостоив его ответом. Он подошел к прилавку, скользнув взглядом по полкам.

— Молодец, молодец, — затараторил Феликс, потирая руки. — Значит, кредитки подросли? Чем могу порадовать? У нас свежая партия тушенки, правда, этикетка гласит, что ей впору иметь право голоса на выборах, но поверь, вкус — божественный! Или вот, нитки! Настоящие, капроновые, прочные. Без иголок, увы, иголки — дефицит, но ты же мастер на все руки, справишься.

Джек молча указал на пачку сигарет «Chesterfield» — одна из немногих марок, что еще иногда находили в грузовиках с товарами. Пачка была помята, целлофан пожелтел.

— О! Жаждешь убаюкать нервы? — Феликс снял пачку с полки, как драгоценность. — Пять кредитов. Последняя в этой партии.

Джек кивнул. Он не курил уже месяца три. Последний раз — после ночного дежурства на стене, когда нервы были натянуты до предела. Но сейчас, глядя на пачку, он почувствовал внезапное, острое желание ощутить горький дым, заполняющий легкие. Это была маленькая, глупая слабость. Но в их мире слабостей было так мало, что каждая из них становилась драгоценной.

— И две банки той тушенки, что с красной этикеткой, — сказал он. — Крупа есть?

— Гречка! — воскликнул Феликс. — Правда, немного… дружит с молью. Но белок же! Четыре кредита за килограмм.

— Давай полкило. И нитки. Те, что потолще.

— Капроновые, как просил! Три кредита за моток. Иголку, друг, не найдешь днем с огнем, все мастерицы перехватили, но вот… — он понизил голос, сделав вид, что делится великой тайной, — поговаривают, в мастерской по починке брезента иногда списывают сломанные. Можешь попробовать там ковырнуться.

Джек снова кивнул, мысленно прикидывая расход. Сигареты, тушенка, крупа, нитки. Шестнадцать кредитов. Остается пятьдесят девять. На жизнь, на «коммуналку» в виде обязательного взноса на поддержку генераторов и охраны стен, на черный день.

Пока Феликс совал товары в потрепанный пластиковый пакет, Джек позволил взгляду блуждать. За окном гаража, в загоне, устроенном из остатков забора и навеса, виднелись три коровы. Жалкие, костлявые создания с тусклой шерстью и печальными глазами. Чудо, что их вообще нашли и довели сюда. Они давали молоко — горькое, но молоко. Его выдавали по карточкам детям и тяжело больным. Поговаривали, все три — телки, и шансов на потомство почти нет. Рядом, в сетчатых клетках, копошились кролики — быстро размножающийся ресурс мяса и меха. С другого конца доносилось редкое, хриплое кудахтанье — куры, несушки. Золотой фонд Района, охраняемый лучше, чем склад с оружием.