Павел Шумилкин – Выживший: новая реальность (страница 1)
Павел Шумилкин
Выживший: новая реальность
ПРОЛОГ
Два месяца тишины.
Не той оглушительной, звенящей тишины леса, где каждый шорох — угроза. Другой. Гулкой, наполненной отдаленными звуками жизни за бетоном: скрипом колёс тачки, приглушенными голосами за стеной, равномерным гулом генератора где-то на уровне пятого этажа. Тишина с натянутой, но прочной плёнкой безопасности поверх.
В их квартире — запах варёной крупы, дешёвого мыла и старой пыли, выбиваемой из казённых ковриков. И ещё — запах его кожи, смешанный с порохом и лесной сыростью, который не выветривался даже после душа.
Джек стоял у раковины, снимая с себя день. Не только рюкзак, не только разгрузку с пустыми магазинами. Снимал с себя маску. Ту самую, каменную, что держал на лице с утра, выходя за Врата, и нёс через весь Район до самого их порога. Мышцы челюсти наконец разжались, плечи опустились на сантиметр.
Он чувствовал её взгляд на своей спине. Знакомый, тёплый вес внимания. Не наблюдение часового. Просто... присутствие.
— Опять куртка, — сказал её голос с дивана, без упрёка.
Джек взглянул на рукав. Длинный, неровный разрез, края ткани темнее от въевшейся грязи и чего-то бурого. Он кивнул, не оборачиваясь.
— Сучок. Метровый. Зацепило, когда уползал.
— Молчун? — спросила Оливия. «Молчунами» они звали тихих и медленных зомби.
— Быстрый, — коротко бросил он, и услышал, как она замерла. Быстрые за стенами означали повышенный уровень угрозы. Значит, её смены на вышке станут напряжённее. — Один. Разобрался.
Он повернулся. Она сидела, поджав ноги, в её руках — та самая серая кофта, которую они нашли будто вечность назад. Она зашивала распоровшийся шов на локте. Движения были точными, привычными. Свет настольной лампы выхватывал контур её щеки, тень ресниц. И синяк под глазом, уже почти жёлтый, — отдача приклада на прошлой неделе, когда на секторе Б была тревога. Она её отбила. Протокол отработала безупречно.
Их глаза встретились. На долю секунды в его взгляде, прежде чем он сам успел это поймать, мелькнуло нечто кроме усталости. Что-то острое, почти болезненное. Нежность, которой он до сих пор не давал имени.
— Бензин, — сказал он, переводя взгляд на рюкзак, чтобы разрядить эту тишину, ставшую вдруг слишком плотной. — Две канистры. Чистый. Семена какие-то, в пакетах, ещё не съели. И... точка.
Она отложила кофту.
— Что же?
— Родник. В старом карьере. Километров сто на северо-восток. Вода чистая, течёт из скалы. — Он подошёл к столу, развернул потрёпанную карту. Его палец, с обломанным ногтем и свежим порезом, ткнул в точку. — Обозначил. Отправят группу обустраивать.
Шестая точка. Оазисы в радиусе выживания. Родник — это не просто вода. Это стратегический актив. Пятьдесят очков кредита на их счёт. Ещё два месяца спокойной жизни в этой коробке с видом на внутренний двор. Ещё два месяца, где единственной его миссией будет охранять её сон, а её долгом — ждать его возвращения.
Она встала и подошла к нему. Встала рядом, глядя на карту, её плечо почти касалось его плеча. Он чувствовал исходящее от неё тепло.
— Напарник? — тихо спросила она.
Джек закрыл глаза на мгновение. Перед ним встал образ: молодое, перекошенное страхом лицо новичка, которого ему прикрепили на эту вылазку. Пацан. Лет девятнадцать. Дрожащие руки. И тихий, захлёбывающийся хрип, когда из-за груды плит вынырнул тот самый Быстрый.
— Нет, — голос Джека был плоским, как поверхность стола. — Не спас.
Оливия ничего не сказала.
Потом был ужин. Каша. Разговоры о мелочах. О том, что на складе выдали новую партию носков. Что старик-сосед сверху снова кашляет по ночам. Что завтра у неё утренняя смена, а у него — разбор и отчёт в Комендатуре. Нормальные разговоры. Почти как в старой жизни. Если закрыть глаза на то, что за окном — тройное кольцо стен, а в груди у каждого — шрам от того ада, что за ними.
Они редко говорили о прошлом. О тех, кто остался за стенами «Района» или не добрался до него. Но иногда, в тишине, когда Джек чистил оружие, а Оливия штопала куртку, тени прошлого напоминали о себе.
Эрнеста, того самого, что предал их, судили в «Районе» не за предательство — за жестокость. Его методы отбора, его «игры» с людьми, которых он заставлял убивать друг друга ради пропуска, стоили десятков жизней. Приговор был быстрым и беспощадным. Выстрел в затылок. Тело выбросили за стены, на съедение «молчунам». Сержант лично подписал приказ.
Позже, в темноте, на их общей койке, она прижалась к нему спиной. Он обнял её, его ладонь легла на её живот, чувствуя под тонкой тканью рубашки тёплую, живую кожу и шрам от сломанного ребра. Он прижался губами к её шее, у виска, где пульсировала жилка. Это было ритуалом.
За окном, за тремя стенами, мир мёртвых длился уже два года. А здесь, в этой комнате, тихо, вопреки всему, теплилась жизнь.
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЦЕНА ТИШИНЫ
Очередное утро. Лужа солнечного света расплывалась по линолеуму, старательно вымытом вчера Оливией. Джек лежал на спине и смотрел в потолок, слушая, как тишину комнаты прорезают знакомые звуки: скрип кровати за стеной у соседей, отдаленный гул генератора, прерывистый кашель сверху. Звуки жизни. Нервирующие, чужие, но уже ставшие частью его внутренней карты безопасной территории.
Оливии не было. На ее половине койки — вмятина и холодок.
Он встал. Тело отозвалось привычной, глухой ломотой в мышцах, особенно в правом плече. Он потянулся, услышав хруст в спине, и окинул взглядом их крепость.
Комната была маленькой, стандартной для «жилого сектора» Района. Две койки, сдвинутые вместе. Стол, на котором лежала карта, его блокнот для заметок и рамка. Рамка была самодельной, сколоченной из обломков паркета и куска стекла, найденного в развалинах магазина. В ней — та самая, выцветшая от времени и прикосновений фотография. Четыре лица, четыре улыбки, которые теперь казались масками из другой реальности. Оскар с хулиганским прищуром, Дженнифер, прижавшаяся к его плечу, Макс, показывающий кулак в кадр, и он сам, Джек, с беззаботным, глупым смехом, который он уже забыл, как издать. Призраки. Но он не мог их убрать в ящик. Они были его якорем, пусть и к затонувшему кораблю. Оливия никогда не спрашивала о фото. Она просто аккуратно протирала с него пыль, когда убиралась.
На подоконнике, в жестяной банке из-под тушенки, зеленел чахлый росток. Не цветок, а какое-то дикое растение с мясистыми листьями, которое Джек принес месяц назад, рискуя вывихнуть руку, карабкаясь по осыпающемуся склону. «Для воздуха», — буркнул он тогда. Оливия молча нашла банку, насыпала земли с внутреннего двора и посадила. Теперь это было их общее. Признак жизни, упрямо пробивающейся сквозь бетон и отчаяние.
Он подошел к маленькой газовой плите, доставшейся им по жребию. На ней стояла кастрюля, прикрытая тарелкой. Внутри — густая, серая овсянка, щедро сдобренная тушенкой. И два сухаря, аккуратно положенные рядом. Он ел стоя, быстро, почти не жуя, заливая еду тепловатой водой из фляги. Пища была топливом. Вкус не имел значения.
После еды он занялся ритуалом. Снял с вешалки свою «чистую» одежду — темные штаны и серую рубашку, тоже поношенные, но без явных дыр. Заправился. Подошел к осколку зеркала, прикрепленному к шкафу. В отражении смотрел на него другой человек. Не тот бородатый оборванец из лесов, и не студент с фотографии.
Он побрился. Не до скрипа, но аккуратно, сняв двухдневную щетину. Волосы, отросшие за месяцы скитаний, он коротко подстриг ножницами несколько недель назад. Теперь они едва касались ушей. Лицо стало моложе, но не мягче. Скулы резче, глаза глубже, с постоянной тенью усталости под ними. Взгляд оставался тем же — оценивающим, отстраненным, как у зверя на водопое, который никогда не забывает прислушиваться к лесу.
Ему было двадцать три. Иногда, в редкие секунды забытья, он ловил себя на мысли, что должен был готовиться к защите диплома. Обсуждать с Оскаром планы на лето. Смеяться над шутками Макса. Теперь его единственный «диплом» — умение выживать. А планы сводились к тому, чтобы прожить еще один день, заработать еще несколько кредитов и сохранить этот хрупкий мирок из двух комнат, фотографии в рамке и ростка в банке.
Он надел разгрузку с пустыми подсумками — сегодня не предвиделось выхода за Врата. Взял рюкзак, где лежали две канистры с бензином и пакет с семенами. Последний раз взглянул на фото.
Он вышел, защелкнув самодельный замок на двери. Коридор пах сыростью, вареной капустой и дезинфекцией. На лестнице пересекся с парой из соседней квартиры — они молча кивнули друг другу, глаза скользнули по рюкзаку, оценивая потенциальную добычу, и тут же отвели взгляд. Никаких лишних слов.
«Район» просыпался. Это был не город, а скорее огромный, плохо сращенный организм. «Врата» — не единственный проход на северной стороне, усиленный стальными плитами и двумя вышками с пулеметами.
Внутри царила серая, функциональная жизнь. Люди в поношенной, но чистой одежде спешили по своим делам: на кухни общего пользования, в мастерские, на смены к стенам. Дети, редкие и молчаливые, играли в пыльном внутреннем дворе под присмотром стариков. Воздух гудел от голосов, работающих механизмов и вечного, глубокого гула тревоги, который никогда не стихал до конца.